Кровавый приговор - Маурицио де Джованни

С порога двери, разделявшей служебные помещения больницы и зал ожидания, доктор Модо увидел пришедших из управления Ричарди и Майоне. Он вытирал ладони носовым платком, а на медицинском халате были пятна, которые невозможно спутать ни с какими другими.

Доктор был похож на мальчика, который приготовился идти на улицу играть в мяч.

— Какое чудесное общество! Добро пожаловать, друзья. Вы здесь не для того, чтобы отвести меня завтракать? — И удовлетворенно улыбнулся. Это была прекрасная широкая улыбка.

Ричарди окинул его взглядом:

— Для этого, но сначала сними эту форму мясника. И так уже, когда мы идем по улице, люди отворачиваются и делают знаки против сглаза, в том числе такие, на которые очень трудно смотреть. Не хватало только, чтобы мы появились перед ними с доктором Франкенштейном, который решил прогуляться по улице Пиньясекка.

— Вот Ричарди, которого я предпочитаю видеть, — весельчак, оптимист и любит легкое чтиво. Ты пробовал читать Инверницио или эту Лиалу?[5]Или Питигрилли?[6]Я вижу его книги в руках у всех недоумков, которые обожают ваш режим.

— Мой дорогой интеллектуал, у меня не хватает времени читать то, что ты считаешь приличной литературой. А оптимизма у меня действительно больше, чем у тебя: ты же видишь будущее более черным, чем настоящее. Идем, я угощу тебя чашкой кофе и слойкой, как обещал.

На улице бурная жизнь рынка Пиньясекка уже достигла пика.

Из-за шатких прилавков раздавались певучие крики о прелестях случайных товаров. Неустойчивые тележки и тачки прокладывали себе путь среди толпы. Десятки полуголых смуглых детей, обритых, чтобы не было вшей, сновали между продавцами, пытаясь украсть себе что-нибудь съестное.

Три друга шли через толпу, и люди послушно расступались перед ними, словно отброшенные невидимой ударной волной. Два полицейских и врач из тех, которые режут трупы. Что может принести больше несчастья?

В кафе на площади Карита друзья заняли столик подальше от входа, но рядом со стеклянной стеной. Жизнь улицы превратилась в немой кинофильм.

Ричарди знаком велел официанту принести три чашки кофе и три слойки.

— Ну как? Есть новости насчет смерти синьоры Кализе? Ты, наверное, сейчас скажешь мне, что она умерла от чахотки.

Модо улыбнулся и фыркнул от смеха, зажег сигарету и закинул ногу на ногу.

— Ты не мог бы хоть для разнообразия иногда проявлять чуть-чуть уважения к чужому труду? Говорю для тебя и бригадира Майоне, который здесь сидит: я уже два дня не выходил из того похожего на помойку лазарета, где работаю. Если бы я не хотел быть в больнице и добить вас, когда кто-нибудь отправит вас туда, я бы уже убежал за границу. Например, в Испанию: там врачей уважают по-настоящему и не расстреливают, а если кто что-то видел, то видел.

В разговор вступил Майоне. Изобразив на лице печаль, он сказал с иронией:

— Простите, доктор. Она потеряла столько крови… это на меня подействовало. Вы знаете, что я бы не доверился никому, кроме вас. Когда покупателю один раз понравилось в магазине, он ведь туда возвращается? Разве нет?

— Конечно да. Хватайте меня снова за задницу: это у нас стало национальным видом спорта. Почему из стольких обожающих меня клиентов мне достались именно два самых оборванных полицейских во всем Неаполе? Посмотрите сами: разве я не хороший врач? К примеру, ваша подруга, бригадир. Хотел бы я посмотреть, что бы устроил у нее на лице какой-нибудь мой коллега, который строит из себя знаменитого профессора. Я оперирую в больнице по идейным причинам, а не потому, что не смог бы работать в шикарном частном кабинете!

Ричарди эти слова озадачили.

— Магазин, подруга, кабинет… О чем вы говорите? Какая подруга Майоне?

— Никакая не подруга. Та синьора, про которую я говорил вам вчера, комиссар, когда у меня куртка была запачкана кровью, помните? Я с ней незнаком, то есть не был знаком. Я проводил ее к доктору: она покалечилась.

— Покалечилась? Да эта рана изуродовала ее навсегда, жизнь ей сломала! А она была невероятно красива. Ты должен мне поверить, Ричарди: настоящая камея. Но почему это наш бригадир так покраснел? Получил несколько пощечин? Или влюблен?

— Не забывай, что у Майоне прекрасная семья. Он не одинок и не в отчаянии, как мы двое, а значит, не влюблен. Лучше сказать, что полицейский — всегда полицейский, и на службе, и вне ее.