По ту сторону - Инга Андрианова

Было пасмурно и зябко, в лужах мокли низкие тучи, бездомный ветер норовил забраться под одежду, словно дворняга под навес.

Небо чертили вороны, издавая тот особенный гнетущий крик, от которого становится неуютно и тоскливо.

Гулко шумел растревоженный лес.

Я зашла в телефонную будку, сняла трубку, протерла запотевшее стекло, чтобы видеть перрон.

— Алло, Алла Васильевна? Я на вокзале. Весь день просидела в читалке и опоздала на электричку.

— Не могу говорить — за Антоном приехала скорая. Опять открылась язва! — надтреснутый голос Аллы Васильевны, казалось, доносится из-под воды, — Я ждала тебя днем, думала, сегодня приедешь пораньше…

— Увидимся в больнице!

Я повесила трубку и побежала к платформе, на ходу застегивая мокрое пальто.

* * *

Алла Васильевна поднялась со стула и вместо приветствия зашептала мне в самое ухо:

— Зря он подал документы на выезд! Теперь ему не выкарабкаться!

Я отшатнулась:

— Что вы такое говорите? Почему это не выкарабкаться?

Алла Васильевна тяжело вздохнула и снова подалась вперед:

— Его не должны были оперировать.

— Он что, на операции?

— На высоте кровотечения.

— Все так серьезно?

— Серьезнее некуда. А еще он сказал, что его непременно зарежут.

— Да что тут вообще происходит?

— Вчера вечером он вернулся из бани…

— Это что, неудачная шутка? Да как же вы его пустили! Я из-за этой бани всю прошлую сессию провела в электричке!

— Ты не злись, — в голосе Аллы Васильевны зазвучали миролюбивые нотки, — Отец твой разрешения не спрашивал! Пришел поздно, сказал, что был в парной, и что на этот раз, похоже, обошлось.

— Выходит, не обошлось! — протянула я мрачно, потом посмотрела на Аллу Васильевну, — Идите отдыхать, лица на вас нет.

— И правда, умаялась. Пойду домой, немного отдохну, дождусь Наташку из продленки.

Алла Васильевна похлопала меня по руке и тяжело зашагала на выход, всем видом демонстрируя усталость и обреченность.

Через час отца выкатили в коридор. Он плохо выглядел: был сер и отрешен. Какое-то время он лежал без движений, потом пришел в себя, зашевелился, застонал.

— Что? Что сделать? Позвать врача? — спросила я тревожно.

Отец поморщился, заметался в поисках удобного положения, шумно выдохнул, закрыл глаза:

— В жизни всякое бывает. На твоем месте я бы задумался, — он помолчал, собираясь с силами, и едва слышно прошептал, — Здесь странное освещение, уже ночь? Удивительное дело — оказывается, во тьме дышится легче… С приходом темноты боль отступает…

На минуту мне показалось, что он бредит, но вслушавшись, я уловила некий смысл.

— Интересно устроен человек, — продолжал меж тем отец, — загоняет себя в угол и начинает искать смысл такого положения, придумывать назначение «Его Величества Угла», его историческую роль. Что можно разглядеть лицом к стене? Что можно обрести в углу? Чему там можно научиться? А в темноте все выглядит иначе… Она нам на то и дана, чтобы посмотреть на мир оттуда, из мрака, из ничего, когда ум твой чист и сам ты чист перед болью, перед страхом, перед собственной тенью, которой почти не отбрасываешь…

— Очень хорошо, — бодро пропел хирург за моей спиной, — философствуем, значит идем на поправку. У вас крепкое сердце, идеальная физическая форма, все органы работают отлично. Вот запустим желудок и сыграем нашу лучшую шахматную партию! — он пощупал отцу пульс, обернулся ко мне, — Ника! Рад тебя видеть! Подежуришь эту ночь? У нас с персоналом беда, а твоему отцу нужна сиделка. Сестра на посту, я — в дежурке, если что — зови. Будет мучить жажда, смочи ему губы, но пить не давай! — он погрозил мне длинным узловатым пальцем. — Захочешь прилечь — занимай свободную каталку. Геройствовать не советую — силы быстро кончаются, а у нашего пациента впереди долгий путь.

Всю ночь отец промаялся на грани забытья и ноющей реальности. Он бормотал бессвязные фразы, подолгу лежал с открытыми глазами и, вконец измаявшись, провалился в липкий безотрадный сон с внезапными стонами «Больно!».

Утром бригада сменилась. Отца увезли в смотровую, а следом туда вошел незнакомый хирург.

Я дождалась окончания осмотра:

— Скажите, доктор, у нас есть положительная динамика?

— Вы медик? — спросил он с надеждой.

— Нет, я — лингвист.

— Жаль, лишние руки нам не помешают.

— Нет проблем, — обрадовалась я, — с июня у меня медицинский диплом: анатомия, инфекции, травмы… а еще нас учили колоть и накладывать шины…

— Ну, это не понадобится, — рассмеялся хирург, — а вот сиделка из вас хоть куда! — и он принялся диктовать мне уже известный свод правил: — Воды не давать, не кормить, внимательно следить за состоянием больного.

— Да, сегодня вас переведут в отдельную палату, — сообщил он, глядя на часы.

— Я думала, мы в коридоре, потому что нет мест…

— Дело не в отсутствии мест, — пояснил он на ходу, — просто больной после операции должен быть на глазах.

Он посмотрел на меня по-отцовски:

— Сейчас принесут кашу, поешьте.

И начался неспешный больничный день: сестры курсировали по палатам, готовили больных к операции, наблюдали тех, кто вышел из наркоза, кололи, промывали, меняли повязки, снимали швы. Врачи ставили диагноз, резали, отпускали на волю, снова резали, снимали анамнез, совершали обход и назначали процедуры, препараты и диеты.

С утра пораньше отцу поставили капельницу и обработали дренаж. Мне поручили следить за состоянием дренажа, выносить судно и считать суточное количество выделений. Само собой, приходилось мыть полы и вытирать пыль, поскольку бабка со шваброй церемониться не стала. Плюхнув на пол ведро с водой и по-хозяйски оглядев палату, она весомо изрекла:

— Молодая, сама помоешь!

Вернулась минуту спустя:

— Тряпки полощи, грязные не бросай!

А еще через десять минут я услышала ее скрипучий голос:

— Шагай в моечную, покажу, где че лежит!

Ближе к обеду явилась Алла Васильевна с припухшим лицом и помятой щекой:

— Как вы тут?

— Пока без изменений.

— Иди, поспи, я подежурю.

— Я не могу оставить пост. У меня теперь куча обязанностей, — отрапортовала я.

— Тогда просто сходи, погуляй.

— Хорошая идея. Пойду в магазин, куплю себе что-нибудь на ноги.

С этими словами я скинула на пол отцовские тапочки, висевшие на мне, как две гигантские калоши.