Сестры Лилит. В 3 частях. Часть 1. Алая завеса - Александр Студницын

В красный шёлк обёрнуты стены зданий, точно настали невозможные праздники. Падает снег. Мои сны в библиотеке, после рабочего дня и ночных путешествий, поражают яркостью цветов. Иногда в грёзы попадают громкие звуки из внешнего мира и даже всполохи света из-под полуприкрытых век. Приступы лунатизма пронзают виденье, и часто мой же голос повторяет фразы нездешнего.

В заснеженном городе моя мама живёт там, где сейчас Анна. Купив у цветочницы фиалки, я покидаю знакомые кварталы. Пока идёт снег и длится мой уход, все улыбаются и смеются задорно, улицы состоят из хороших людей.

Если бы мне сказали: «Возьми душу себе или разорви и отдай им» — отдал бы не думая.

На углу ждёт девушка, неизвестная и красивая. Но тоска наваливается… скука, бессмысленность. Букет касается земли, и передо мной Анна, и будто бы это и до того было ясно, зачем бросил цветы — доносится в голове. Но вдруг у моей спутницы становятся грустные глаза, она что-то хочет сказать, и не решается.

Полотно из красного шёлка опускается с неба, опутывая алой паутиной.

— Осмелишься ли ты, — искушает знакомый голос, — вспомни о Норвегии.

Я сдираю шёлк, но за ним опять его полотно, уже будто шарф Анны развевается передо мной, а руки спутываются в нём, но девушка отдаляется.

— Ничего не получится, если ты боишься.

Шёлк рвётся, я отбрасываю завесы, предчувствуя великое откровение, и слышу стук сердца. Он поглощает прочие звуки. Нет других звуков. Тишина. Эмоции нахлынули волной и отошли. А в ледяном море роилось понимание страшного и сладкого. Будто бы открылась пропасть, где явлены потерянные людские отличия, но если вглядишься в неё и протянешь руку — не станет ни тебя, ни мира, ни их, а только гибель. Хочется зажмуриться, а над морем плывут гроза и корабль. И снова зима…

Падает снег, но повсюду кровь… Мёртвая Анна смотрит взглядом, летящим из вечной страны снегов. Бегство спотыкающихся ног томит, дыхание нарастает, и стонут сирены… Ужас… и вот… пробуждение… точнее завершение грёз и плавное тягостное встраивание в повседневность. На границе реальности северным сиянием колыхается понимание чего-то важного и забытого.

Что-то было во сне очень личное… безусловно, он навеян недавней беседой с хозяйкой квартиры на Лесной, 17 о Лилит, которую сильной личности нужно преодолеть и победить, но всё же в нём отражалось что-то иное… связанное только со мной, нечто давнее и страшное, относительно чего и сама легенда о Лилит — только символ полузабытого события из биографии. Словно на пустом листе бумаги, в памяти проступали слова истины, написанные будто на чужом языке и превращающие в бледные копии мифы о гибели искушающей девушки. Жаль, разобраться со своими видениями мне не позволили обстоятельства. Внешний мир настойчиво и жадно звал аспиранта Леденеева к себе, прочь от холодных снегов и знаков, но казалось, что-то было узнано, вот только, к счастью или к сожалению, не удавалось понять, что именно. Но в мире снега определённо осталась моя душа, и там она была жива.

* * *

Огромная пятерня жирных пальцев пошло и гадко заменила северное сияние, покачивалась перед самыми ресницами. Тёмными пятнами на фоне приглушённого света проявлялись поодаль сидящие персоны. Когда спишь в неуютном месте на полулегальных условиях, ни на минуту не забываешь, где находишься. Сон, ещё не отошедший в небытие, оставил недоумение и неуверенное волнительное чувство утаённого открытия. Упустив мечту и картины грёз, мои мысли успели сохранить ускользающее напряжённое настроение другой реальности, к счастью, без эмоциональной привязанности и сердечных подробностей.

— Всё спишь? Не боишься, что вещи украдут?

— Только дремал, если б только кто попытался — из баллончика прыснул…