Смысл ночи - Майкл Кокс

Я нервничаю все сильнее и какую уже ночь не могу уснуть, одолеваемый смутными страхами. Но чего мне бояться? Схватка уже выиграна — или почти выиграна. Почему же я не нахожу себе места от тревоги и тоски?

Потом мои демоны начинают шептать, бормотать, тараторить, настойчиво напоминая, что в моем распоряжении всегда имеется средство прогнать любые страхи — мне стоит только выйти из дома. Какое-то время я сопротивляюсь, но в конце концов — однажды вечером, когда из-за густого тумана не видны даже крыши соседних домов, — они одерживают верх надо мной.

Впрочем, туман мне не помеха: я нашел бы дорогу и с завязанными глазами. Приглушенный пульсирующий гул огромного города доносится со всех сторон, хотя вокруг ничего не видно, кроме неясных человеческих фигур, которые вдруг возникают из мрака и в следующую секунду исчезают в нем, точно шаркающие призраки, и бледные лица лишь на миг освещаются сполохами дымных факелов, несомых мальчишками-факельщиками, или тусклым светом газовых ламп, падающим из окон и витрин. Фигуры эти я вижу, пусть мельком и неотчетливо, а порой и ощущаю, при столкновении с ними; я не столько вижу, сколько слышу и ощущаю потоки карет, двуколок, омнибусов и кебов, мучительно медленно ползущих вслепую по слякотным улицам.

Уже за полночь, когда я нетвердой поступью бреду по Стрэнду, пытаясь стряхнуть остатки кошмаров, что преследовали меня от Блюгейт-Филдс. Крепчающий ветер с реки начинает понемногу разгонять туман. Теперь становятся видны верхние этажи зданий, и в разрывах клубящейся пелены я изредка мельком вижу венчающие карнизы, дымящие трубы и лоскуты чернильно-черного неба.

Неожиданно для себя самого я оказываюсь на Хеймаркете и, пошатываясь, вхожу в ярко освещенную дверь. Там сидит молодая женщина, одна. Она одаряет меня любезной улыбкой.

— Привет, голубчик. Угодно чего-нибудь?

Между нами происходит короткий разговор, но, когда мы встаем, собираясь уходить, к нам приближаются еще две женщины, одну из которых я сразу узнаю.

— Ба, кого я вижу, если не мистера Глэпторна! — весело восклицает она. — Вижу, вы познакомились с мисс Мейбел.

Это не кто иная, как мадам Матильда, хозяйка «Обители красоты». Я замечаю, как она переглядывается с девушкой, и мгновенно все понимаю.

— Вижу, вы добавили еще одну тетиву к своему луку, мадам.

— После того прискорбного недоразумения с миссис Боннет-Чайлдс дела в «Обители» пошли неважно.

— Печально слышать.

— О, не вините себя, мистер Глэпторн. Мне нравятся люди, умеющие выполнять свои обязанности, невзирая ни на что. А подобные неприятности посылаются нам для испытания, верно ведь? Кроме того, как вы догадались, теперь я держу еще одно заведеньице, на Геррард-стрит — и тоже вполне успешное, доложу вам без ложной скромности. Мисс Мейбел — одна из моих протеже, как ее сестрица, присутствующая здесь. Я так полагаю, — продолжает она, переводя значительный взгляд с Мейбел на ее равно миловидную сестру, — мы можем обсудить скидку на количество.

«Взялся за гуж…» — проносится у меня в уме. И вот я отправляюсь в неприметный дом мадам Матильды на Геррард-стрит, под руку с мисс Мейбел и мисс Сисси, и провожу в обществе упомянутых особ приятнейший вечер, за который их работодательница получает щедрое вознаграждение.

Временно утолив потребности своих демонов, я возвращаюсь в свои комнаты на рассвете — с туманом в мыслях, с больной головой, мучимый угрызениями совести и исполненный отвращения к себе.

Я отчаянно тоскую по своей ненаглядной девочке. Без нее я пропаду.

Проходит еще неделя. Затем, погожим октябрьским утром, я получаю кратенькую записку. От Лиззи Брайн.

Сэр! Полагаю, вам следует знать, что моя госпожа вернулась из Вентнора три дня назад.

С надеждой, что мое послание застанет вас в добром здравии, остаюсь

Л. Брайн.

Целых десять минут я сижу, ошеломленный известием. Три дня! И ни словечка от нее! Думай, думай! Она была очень занята. Лорд Тансор не отпускал ее от себя ни на шаг. Она день и ночь ухаживала за ее светлостью. Есть еще сто вполне вероятных причин, почему она не сообщила о своем возвращении. Может статься, как раз в этот момент она подносит перо к бумаге.

Я тотчас принимаю решение сделать Эмили сюрприз. Мой Брэдшоу лежит на столе. До поезда, отбывающего в половине двенадцатого, остается час без малого. У меня еще полно времени.

Эвенвудский парк роняет листья. Они печально кружатся над аллеями, тропинками, террасами и врассыпную носятся по дворам, точно живые существа, в порывах холодного ветра с реки. В кухонном саду они собираются в золотые кучи среди зарослей увядшей мяты и засохшего бурачника, а под сливовыми деревьями в северной стороне сада лежат рыхлыми золотисто-черными наметами, и трава под ними уже начинает приобретать болезненную желтизну.

Внезапно хлынувший дождь занавешивает траурной пеленой регулярные сады и игровые площадки. Когда в последний раз я видел розовые клумбы в конце Длинной аллеи, они полыхали огнем, теперь же от летнего великолепия не осталось и следа; и голая земля на месте бесполезных Цветочных часов леди Эстер — огромной круглой клумбы, где она насадила портулак, герань и прочие растения, чьи цветки раскрываются и закрываются в определенный час дня, — теперь представляется безмолвным страшным свидетельством человеческой глупости и участи, ждущей всех нас от руки беспощадного времени.

Я толчком распахиваю маленькую выкрашенную белым дверь и поднимаюсь по винтовой лестнице на второй этаж, к расположенным над библиотекой покоям, где умерла моя мать и где я рассчитываю найти свою возлюбленную. Я безумно тосковал по ней и горю желанием вновь увидеть ее и осыпать поцелуями прелестное лицо. Я одним прыжком преодолеваю последние несколько ступенек, задыхаясь от радости при мысли, что нам больше никогда не придется разлучаться.

Дверь в комнаты Эмили закрыта, в коридоре ни души. Я стучу дважды.

— Войдите.

Она сидит у камина, под портретом господина Энтони Дюпора, и читает (как я скоро узнаю) томик стихотворений миссис Браунинг.[292]На диване лежит дорожный плащ.

— Эмили, дорогая, что случилось? Почему ты не написала мне?

— Эдвард! — восклицает она, с изумлением взглядывая на меня. — Я тебя не ждала.

Лицо Эмили приобрело точно такое же жуткое застывшее выражение, которое столь сильно поразило меня при первой нашей встрече в вестибюле вдовьего особняка. Она не улыбнулась и не попыталась встать с кресла. Ни в ее голосе, ни в манерах сейчас не осталось ни следа прежней теплоты и нежности. Вместо них появилась напряженная холодность, мгновенно насторожившая меня.