Конец света - Андрей Лебедев

— Вы правы, — согласился Булыгин-Мостовой, — как писал Шпенглер в «Закате Европы», будут какие-то феллахи и все вернется на какой-то первобытный уровень. Все местные народы будут истреблены или выродятся.

— Да, — перебил собеседника Баринов, — арабы, захватив Европу, не смогут сохранить ее в том блеске, в который ее привели трудолюбивые европейцы. Существует иллюзия, будто Рим с приходом варваров передал им, варварам, высокую культуру… Будто цивилизация сохранилась с заменой римлян варварами. Будто работали акведуки и водопроводы, сохранилась письменность, и так далее. Все это чушь. В Италии до Аттилы было 25 миллионов человек. С приходом варваров, несмотря на гигантский приток населения, оно сократилось до… пяти миллионов человек. В самом Риме до прихода варваров было два миллиона, а осталось… четыре тысячи. И Рим превратился в большую деревню, где паслись козы, потому как некому стало следить за городским хозяйством. Был утерян секрет организации жизни в большом мегаполисе.

Как так? Зачем мне заботиться о городском хозяйстве? Я пришел сюда, чтобы пользоваться.

С одной стороны, араб презирает европейца. Потому как европеец — это презренный алкоголик, который не заботится о семье, семья у европейца разваливается, он еще и атеист, который верит только в силу денег… Мусульманин его презирает, потому как государство европейца основано не на социально-религиозной базе, а на экономической. Европеец — это презренный жалкий ублюдок, которого надо истребить. Он не соблюдает ни одного из тех правил, которые предписываются исламом. А с другой стороны, этот европеец технологически его, мусульманина, обошел. С одной стороны, он его презирает, а с другой стороны, он ему завидует. Как же так, у этого ничтожного алкоголика такая роскошная машина, а у меня, правоверного мусульманина, ее нет. И поскольку сам он ее произвести или заработать не может, он эту машину рано или поздно отнимет. Потому что он знает, что неверного можно убить. И Аллах за это не накажет.

И процесс отнимания у идеологически ослабевшего рано или поздно обязательно произойдет. Поэтому, если алжирцы оккупируют Францию, им надо будет содержать определенный процент работоспособных французов для поддержания Парижа в том состоянии, в котором они смогут пользоваться его благами. Иначе Елисейские поля превратятся в вонючий восточный базар. А Сена — в сточную канаву. Если потоком в Европу пойдут мусульмане — рухнет все. Будет хаос.

— Значит, с точки зрения статистики, когда-нибудь число мусульман в Европе перевалит за критическую отметку, и айсберг перевернется? — спросил Булыгин-Мостовой.

— Да, — согласно кивнул Баринов. — Совершенно верно, если дело так пойдет, то к середине века Париж, как и другие европейские столицы, перестанет быть той привлекательной витриной цивилизации и станет походить на Стамбул или Каир… К этому и идет, но, по-шпенглеровски, мусульмане, конечно, хотят вырваться на новый уровень, они хотят жить с европейским комфортом. Запад слишком долго размахивал у них перед носом всеми своими благами, мол, вот, смотрите, как у нас все здорово! Они и советским тоже кричали: смотрите, у нас «Мерседесы», у нас Мулен-Руж — давайте к нам, к нам! А теперь, заполучив 15 миллионов эмигрантов, они ужаснулись. Они эти толпы так долго охмуряли, а когда они хлынули, стало страшно.

— Как тебе эти умники? — спросил Старцев, когда Саша отсмотрел материал.

— Они говорили в самую точку, все произошло как будто по их сценарию, — ответил Мельников.

— Твоя первая задача, — сказал Старцев, кладя Саше руку на майорский погон, — твоя задача сейчас — как можно скорее, привезти этих профессоров сюда, найти их в нынешней Москве и привезти их сюда, в бункер. От этого будет зависеть успех нашей дальнейшей борьбы.