Три секунды - Берге Хелльстрем

— Слушай…

— Да?

— Спасибо за цветы.

— Я люблю тебя.

Он так любил ее. Ночь без нее — вот что ему сегодня предстоит пережить. Раньше, до Софьи, он не чувствовал, как одиночество затягивает удавку у него на горле в гадком гостиничном номере, не знал, что нет смысла дышать, если тебе некого любить.

Хоффманну не хотелось нажимать «отбой», он все стоял с телефоном в руке и рассматривал какой-то дорого отделанный дом, надеясь, что голос Софьи еще побудет с ним. Однако этого не случилось. Хоффманн взял другой телефон и набрал еще один номер. На востоке США скоро будет пять часов дня.

— Паула встречается с ними через тридцать минут.

— Хорошо. Но, кажется, ничего хорошего.

— У меня все под контролем.

— А вдруг они потребуют ответить за неудачу на Вестманнагатан?

— Неудачи не было.

— Погиб человек!

— Здешним это не особенно интересно. А вот что с доставкой партии все в порядке, им интересно. Партия кое-что значит. Последствия стрельбы мы уладим.

— Ну смотри.

— Когда мы встретимся, получишь подробный отчет.

— В одиннадцать ноль-ноль в «пятерке».

Хоффманн раздраженно махнул сигналящему шоферу. Еще пара минут в одиночестве на холодном воздухе. Он снова сидел между мамой и папой, и они ехали из Стокгольма, из Швеции погостить в Бартошице — несколько миль от советской границы, от города, который теперь называется Калининград. Они никогда не произносили этого названия. Упорно. Для мамы с папой существовал только Кенигсберг. Какой дурак придумал этот Калининград; Пит улавливал презрение в их голосах, но ребенком не мог понять, почему родители покинули место, по которому так тоскуют.

Таксист сигналил и громко ругался, выезжая с аллеи Винценты Витоса; потом они быстро ехали мимо нарядных зеленых районов и зданий, где размещались крупные фирмы. В этой части города жило не слишком много людей: завышенная цена за квадратный метр мало соответствовала спросу.

Хоффманны уехали в конце шестидесятых. Пит часто спрашивал отца — почему, но так и не получил ответа; он приставал к матери и по ее рассказам представлял себе: вот пароход, беременная мать, темная ночь, бушующее море (мать была уверена, что они погибнут), вот отец с матерью сходят на землю возле города под названием Симрисхамн, шведского города.

Направо, на улицу Людвика Идзиковского, еще один квартал.

Последнее время Хоффманн часто бывал в этой стране, в своей стране. Он мог бы родиться здесь, вырасти, стать кем-нибудь вроде тех, из Бартошице, которые после смерти родителей долго пытались связаться с ним, но он не отзывался, и они отступились. Почему он не ответил родственникам? Он не знал. Не знал он и того, почему, оказавшись возле Бартошице, никогда не давал о себе весточку, почему никогда ни к кому не заезжал в гости.

— Шестьдесят злотых. Сорок за поездку и двадцать за ту идиотскую остановку, о которой мы не договаривались.

Хоффманн положил на пассажирское сиденье сотню и вылез из машины.

Большой старый черный дом посреди Мокотува. Такими старыми могли бы стать дома, построенные в настоящей Варшаве — той, которая кончилась семьдесят лет назад. Генрик ждал на крыльце; они с Хоффманном поздоровались, но без лишних слов — оба не умели болтать.

Зал совещаний находился на одиннадцатом этаже в конце коридора. Слишком светло, слишком тепло. Второй заместитель и человек лет шестидесяти (Хоффманн предположил, что он и есть Крыша), ждали возле дальнего торца длинного стола. Хоффманн ответил на их необоснованно цепкие рукопожатия и пошел к уже отставленному от стола стулу. На столе стояла бутылка минеральной воды.

Он не стушевался под устремленными на него взглядами. Опусти он глаза, решив сбежать из-под этих взглядов, для него все было бы кончено.

Збигнев Боруц и Гжегож Кшинувек.

Он все еще ничего не понимал. Сидят ли они здесь потому, что ему суждено умереть? Или потому, что именно сейчас он еще немного продвинется в глубь организации?

— Господин Кшинувек посидит, послушает. По-моему, вы еще не встречались?

Хоффманн поклонился элегантному костюму.

— Не встречались. Но я вас узнал.

Он улыбнулся человеку, которого много лет видел в польских газетах и по польскому телевидению, предпринимателю, чье имя, он слышал, иногда произносили шепотом в длинных коридорах «Войтека», возникшего из того же хаоса, что и все новые организации в странах Восточной Европы, когда перегородки рухнули, и экономический интерес перемешался с уголовным в драке за капитал. Все эти организации были детищем военных и милиции, во всех была одинаковая иерархическая структура, и все они упирались в Крышу. Гжегож Кшинувек был Крышей «Войтека», идеальной Крышей. Покровитель в самом центре, экономически могущественный, безупречный в глазах требующего законности общества, гарант, соединивший финансы и уголовщину, фасад, за которым скрывались деньги и насилие.

— Партия?

Второй заместитель долго рассматривал Хоффманна.

— Да?

— Полагаю, с ней все в порядке?

— В порядке.

— Мы это проверим.

— И выясните, что с ней все в порядке.

— Тогда продолжим.

Всё. Поставка стала вчерашним днем.

Сегодня вечером Пит Хоффманн не умрет.

Ему хотелось рассмеяться; тревога отпустила его, и внутри словно что-то запузырилось, устремясь наружу. Однако его ждет кое-что еще — не угроза, не опасность, но некий торжественный ритуал.

— Вы оставили нашу квартиру в состоянии, которое мне не нравится.

Сначала удостовериться в том, что с партией все в порядке. Потом — вопрос о казненном человеке. Голос второго зама стал спокойнее, дружелюбнее, ведь теперь он говорил о чем-то не слишком важном.

— Я не хочу, чтобы мои сотрудники объясняли польской полиции — по просьбе шведской полиции, — почему и как они снимают квартиры в центре Стокгольма.

Пит мог бы ответить и на этот вопрос. Но он медлил, искоса рассматривая Кшинувека, «Партия. Оставили квартиру в состоянии, которое мне не нравится». Этот респектабельный бизнесмен знает, о чем говорит. Но слова — такая странная штука. Если их не произносить вслух, то их и не существует. Никто в этом кабинете не заговорит о двадцати шести килограммах амфетамина и о казни. Не заговорит в присутствии того, кто официально ни о чем таком не знает.

— Если бы соглашение о том, что я, и только я, руковожу операцией в Швеции, соблюдалось, ничего бы не произошло.

— Что вы хотите сказать?

— Если бы назначенные вами сотрудники следовали вашим же инструкциям и не проявляли собственной инициативы, такая ситуация не возникла бы.