Вокзал - Олег Андреев

Полная коробка. Неужели вся Россия вот так сядет?.. Я на свои гуляю… Может, хотите чего? Водочки?

– Да нет, мы транзитные. Наш в шесть двадцать пять вечера. Идти некуда, да и незачем. Сидим. Тепло. Дождя нет, – за себя и свою спутницу сообщил Ромео.

– Так чего… Я тоже к зимнему морю. Решил поездом. Россию посмотреть.

Сибиряк потянулся до хруста в костях.

– А то самолетом – оно, конечно, быстрее, но альянс не тот. Слушай, летел я из Владика, меня за компрессорами послали перед отпуском, а рядом мареман один. Представляешь, впервые. Все время поездами передвигался, а тут самолет. И у турбины сидим. Ночь. Оттуда искры. Концы красные, раскаленные. Он и спрашивает: чего, мол, горим? Я ему: горим, но экипаж классный, попробуют посадить. Ты не паникуй, все ж волк морской, а не червь земляной, здесь женщины, дети. Паники не нужно. Нужно достойно. Посидел морячок, посидел, потом хвать портфель, а там набор коньячный из Японии. Давай на всякий поганый случай. Ну мы и усугубили. Когда сели, он землю целовал… Вот с этого и началось…

Алексей закручинился.

– Вы не расстраивайтесь. Все будет хорошо. Уедете шестичасовым, – отрабатывала сочувствием Джульетта. – Вам и выпить принесли. Только вы не очень.

Фаломеев оглянулся. Татарочка расставляла закуску. Все-таки принесла оливье. Пиво. Коньяк «Ахтамар».

– А чего, ребята, айда ко мне. Одному дуть невпротык, – пригласил он новых знакомых за свой столик.

Перебазировались. Тут же выплыла вторая официантка и нависла над столом Фаломеева девятым номером.

– Шесть кофе, пирожные песочные – три, салат-ассорти рыбное… – насчитала она влюбленным.

– Давай сюда, – сгреб счет в свой карман сибиряк. – Много кофе вредно для здоровья. Коньячок, он получше будет. Иди, красавица, иди…

«Везет же татарве, – подумала вторая официантка, – такой мужик плывет, бери – не хочу». Но в подсобке высказалась иначе. Куда смотришь, Алька, мужик сгорает, бери его под мышку и дуй домой, с мэтром в два счета договоримся. Этот не сорвется. Сама видела, как он на твои ноги глядел.

И Алика задумалась.

Между тем троица вальяжно расположилась за столиком. Точнее, вальяжно расположился сибиряк. Влюбленные, позабыв про влюбленность, поглощали его салаты. Пришло время учить их жизни, но Алексей Фаломеев не знал, с чего начать, за что зацепиться.

Повод дал Ромео.

– А часы у вас, того, свистнули?

– Молодой человек, даже если и свистнули, что из того? Мы в мир все голыми пришли, голыми и уходить надо бы. В могилу ты с собой часы не возьмешь. Они тебе там ни к чему.

– Рановато вы про могилы-то, – заметил Ромео.

– Да. Непонятно, – поддержала Джульетта.

– А в мире вообще много чего непонятного. Вот, к примеру, наблюдал я за вами. Любовь в лепешку. Разве нет?

– Сейчас так не говорят.

– Ну поженитесь, то да се… А дальше?

– Что – дальше?

– Заметили, все сказки кончаются свадьбой, а дальше ни гугу. Молчит автор.

А почему молчит? Нечего сказать? Есть. Просто дальше начинается война и мир, бесконечная трагикомедия сердца. И дело тут не в дырявых носках или погодных условиях, а в способности понять и простить.

– Вы сами-то любили когда-нибудь?

– И когда-нибудь, и как-нибудь, и нибудь, как…

Сибиряк хотел легкой беседы. Он – ментор, они – слушатели. Благодарные. Не вышло. Фаломеев почувствовал себя неуютно. И не то чтобы жаль коньяка и салатов, но задергался. Не любил он в себе это пьяное чувство, когда после первой рюмки поют, после второй целуются, из-за третьей дерутся, а под четвертую, размазывая сопли, мирятся.

Говорят, что неврастеники строят воздушные замки, психотоники в них живут, а психиатры взимают с тех и других арендную плату. Из этого прямо проистекает, что биологи вбивают сваи, пытаясь соединить ими, сваями, замки с землей.

Алексею не хватало именно биологического. Он все пытался нащупать неосязаемое в своей жизни, кочевал по земле, так толком нигде не зацепившись. Правда, вот уже больше трех лет, как осел в Нягани, в городке на молодом месторождении, и считал себя чуть ли не старожилом. Уезжал как бы в отпуск, но сильно боялся, что поведет. И похоже, повело. Отсюда, из зала вокзального ресторана, Нягань казалась такой нереально далекой, страшно подумать. Особенно этот туалет в восточном стиле посреди центральной площади. Ага. Настоящий тебе минарет.

Неужели и в самом деле есть такие городки?

А любовь… Что любовь?

– Наверное, любил… Была у меня в Иркутске женщина. Цыганка. Настоящая.

Не таборная. Оседлая. Год прожили. Потом узнал, что у нее сын Мишка есть. В таборе, под Тальцами. Отцы часто отбирают своих детей. И у нее отобрали, чтоб обратно вернулась. А она не вернулась. И мне не сказала. А я обиделся. Напился да по пьяному делу вербанулся. Уезжал, она мне в карман бумажку сунула. Просила в дороге не развертывать. Развернул. Ничего не понял.

Алексей достал паспорт и вытащил, как закладку, вчетверо сложенный листок.

Показал влюбленным.

– Не понятно? Вот и мне было непонятно целый год. Потом в Братске встретил одну на рынке. Говорю – переведи. А она мне: повезло тебе, парень, очень. Любит тебя цыганка.

– И что же здесь написано?

– Три слова. Мэ тут кэмам.

Помолчали. Влюбленные уже насытились, а главное, вследствие этого потеряли всякий интерес к рассказу. Так только, для приличия спросили, что же дальше…

– А дальше… Дальше я рванул в Иркутск. Прибежал по адресу. Съехала, соседи говорят, полгода как съехала. За ней из табора приезжали и увезли…

Любовь это? Не знаю… А может, шампанского?

– Да нет, мы пошли. Телеграмму дать надо и вообще…

– Телеграмму? Это же просто. Сейчас дядю Мишу попросим, он мигом.

– Не надо. Мы сами.

Влюбленные, натянуто улыбаясь, покинули ресторан.

– Эх, волчья сыть, травяной мешок, али Илью Муромца зачуял? Алика! – вдруг вспомнил он имя официантки, уже вторую смену обслуживающую его столик. – Шампанского!

– А я тебе говорю – бери, бери, пока тепленький, – настырно уговаривала товарку толстуха.

Может, и надо было брать? Алика все еще колебалась.