Скованный ночью - Дин Кунц

Одна кошка, четверо ребятишек, один пес, одна сочинительница песен и ди-джей, один переводчик со звериного, один викинг и ребенок с плаката, посвященного Судному дню – это я, – бежали, карабкались, бежали, падали, вставали, снова бежали по сухому руслу стальных рек, бронзовых рек, медных ручьев в ярком свете, отражавшемся от стен, и в водовороте тьмы, бившем крыльями там, куда не достигал свет, слыша наверху грохот невидимых поездов и хриплый скрежет вагонных колес, ощущая запах йода, то удушливый, то такой слабый, что начинало казаться, будто удушливость тебе почудилась, в потоках прошлого, обрушивавшихся на нас, как прилив, а затем отступавших перед натиском настоящего. Испуганные повторяющимися звуками падающей воды или чего-нибудь похуже, мы наконец добрались до покатого бетонного тоннеля и вышли в нишу у лифта, где лежал оставленный нами Бобби, еще живой.

Пока Доги соединял повода в панели управления, а Рузвельт, несший Мангоджерри, загонял детей в лифт, мы с Сашей и Орсоном окружили Бобби.

Он выглядел как Смерть в пасмурный день.

Я сказал:

– Хорошо выглядишь.

Бобби заговорил с Орсоном голосом таким слабым, что тот едва перекрывал звуки рушившихся миров и рушившихся времен, которые теперь доносились со всех сторон.

– Привет, мохнатая морда.

Орсон лизнул Бобби в щеку, понюхал его рану и тревожно посмотрел на меня.

– Ты сделал это, ХР-мен, – сказал Бобби.

– Это был фантастический рейд пятерых, а не подвиг одного супергероя, – возразил я.

– Ты вернулась как раз вовремя, чтобы провести свое полуночное шоу, – сказал Бобби Саше, и у меня появилось скверное чувство, что он по-своему попрощался с нами.

– Радио – моя жизнь, – ответила она. Здание тряслось, грохот поезда перешел в рев, и с потолка посыпалась цементная пыль. Саша сказала:

– Нужно занести тебя в лифт.

Но Бобби посмотрел на меня и промолвил:

– Возьми меня за руку, брат.

Я взял его за руку. Она была ледяной.

Боль исказила его лицо, и он сказал:

– Кранты.

– Ни за что.

– У меня мокрые штаны, – прерывающимся голосом сообщил он.

Холод от его руки вонзался в мою ладонь, поднимался по предплечью и вгрызался в сердце.

– Ничего страшного, брат. Уринофория. Ты делал это и раньше.

– Я не в неопрене.

– Зато ты облагородил свой нынешний наряд. Он засмеялся, но смех быстро перешел в кашель. Доги объявил:

– Лифт готов.

– Сейчас мы перенесем тебя, – сказала Саша, когда с потолка начали валиться кусочки бетона.

– Никогда не думал, что умру так неэлегантно, – сказал Бобби, сжав мою руку.

– Ты не умираешь, – заверил я.

– Я люблю тебя… брат.

– А я тебя, – ответил я, и от этих слов мое горло стиснулось так, словно его закрыло заслонкой.

– Полный абзац, – сказал он слабеющим голосом; последний слог был еле слышен.

Взгляд Бобби остановился на чем-то далеком; ладонь, лежавшая в моей руке, обмякла.

Мое сердце покатилось по склону, как кусок скалы, и рухнуло в ненавистную тьму.

Саша приложила руку к его шее, чтобы ощутить пульс.

– О боже…

– Пошли отсюда. Немедленно, – настойчиво сказал Доги.

Голосом таким хриплым, что я не признал его за свой, я сказал Саше:

– Давай грузить его в лифт.

– Он умер.

– Помоги мне погрузить его в лифт.

– Крис, милый, он умер.

– Мы возьмем его с собой, – сказал я.

– Снеговик…

– Мы возьмем его с собой!

– Подумай о детях. Они…

Я был в отчаянии. Я сошел с ума. Темный водоворот горя помутил мой разум, лишив здравого смысла, но я не собирался оставлять его здесь. Я бы скорее умер вместе с ним, рядом с ним, чем оставил его здесь.

Я схватил Бобби за плечи и начал втаскивать его в лифт, понимая, что пугаю ребятишек, которые и без того напуганы до смерти, какими бы современными, хладнокровными и крутыми они ни казались. Я не ждал, что перспектива подниматься из ада в одном лифте с трупом заставит их запрыгать от радости, и не осуждал их. Так и должно было быть.

Когда Саша и Доги поняли, что я, черт побери, никуда не поеду без Бобби Хэллоуэя, они помогли мне втянуть его в кабину.

Грохот, завывание башни, треск, щелчки и хлопки, казалось говорившие о неминуемом скором взрыве, внезапно прекратились, дробь кусочков бетона смолкла, но я знал, что это ненадолго. Мы попали в «глаз бури» времени, в самый центр урагана. Приближалось худшее.

Как только Бобби оказался внутри, двери стали закрываться. Орсон успел заскочить к нам в последнюю секунду, и ему чуть не прищемило хвост.

– Что за чертовщина? – спросил Доги. – Я не нажимал на кнопку.

– Кто-то вызвал нас сверху, – сказала Саша. Включился мотор, и кабина начала подниматься. Я уже и так отчаялся и сошел с ума, но окончательно лишился рассудка, когда понял, что мои руки мокры от крови Бобби. С горя мне пришло в голову, будто я могу сделать то, что изменит все на свете. Прошлое и настоящее есть настоящее в будущем, а будущее вмещает в себя прошлое, как писал Т. С. Элиот; следовательно, время изменить нельзя и что будет, то и будет. То, что может случиться, является иллюзией, потому что единственная вещь, которая может случиться, случается, и мы ничего не можем с этим поделать, потому что обречены на это судьбой и оттраханы роком, хотя мистер Элиот излагал это иными словами. С другой стороны, Винни Пух, куда менее глубокий мыслитель, чем мистер Элиот, верил в возможность всего на свете, потому что он был единственным плюшевым медведем на свете с головой, «полной ничего»; могло быть и так, что мистер Пух фактически являлся мастером дзен, знающим о смысле жизни не меньше мистера Элиота. Лифт поднимался – мы были на этаже Б-5, – и Бобби лежал на полу мертвый, а мои руки были мокрыми от его крови, и тем не менее в моем сердце жила надежда, которой я не понимал, но когда я попытался понять, почему она жива, то сообразил, что ответ заключается в необходимости соединить прозрения мистера Элиота с прозрениями мистера Пуха. Когда мы достигли этажа Б-4, я опустил взгляд на Орсона, которого считал мертвым, но который был снова жив, воскрешенный так же, как воскресла фея Динь-Динь, выпившая чашку с ядом, чтобы спасти Питера Пэна от дьявольских козней убийцы Крюка. Я был по ту сторону безумия, охваченный припадком лунатизма, больной от ужаса, от отчаяния и отсутствия надежды, и не мог не думать о милой Динь-Динь, спасенной неистовой верой всех детей-мечтателей в мире, хлопающих маленькими ладошками в знак того, что они верят в волшебные сказки. Должно быть, подсознательно я знал, что делаю, но когда я вынимал «узи» из рук Доги, я понятия не имел, как собираюсь поступить с этой штукой. Судя по выражению лица принца вальсов, я выглядел еще более безумным, чем был на самом деле.