Наказать и дать умереть - Матс Ульссон

– Вы уверены?

– Абсолютно.

Я взял телефон и разложил на столе другие снимки и газетные вырезки.

– А почему вы этим занимаетесь? – поинтересовалась Лизен, и я поморщился. – Я имею в виду, почему вы, а не полиция? Разве они не могут его арестовать?

– У них других дел по горло, – буркнул я. – Слышали о проблеме расизма? А есть еще нелегалы и юдофобы… Но это в Мальмё. Как продвигается расследование в Гётеборге, я, честно говоря, не в курсе. Но и у них, видимо, есть более актуальные преступления. И потом, это было давно…

– Давно? – удивилась Лизен. – А случай в Южной Африке? А убитая девушка с бензозаправки? Разве это произошло давно? И ведь может повториться. Что, если он уже сейчас идет по следам какой-нибудь женщины?

Когда Пернилла принесла счет, фотографии Герта-Инге Бергстрёма еще лежали возле чашки Лизен.

– Такое лицо не забудешь, – покачала головой официантка.

– Что вы имеете в виду? – насторожился я. – Он был… – я замялся, подбирая нужное слово, – вам неприятен? Что-нибудь сказал или сделал?

– Нет-нет, – замотала головой Пернилла. – Я получила от него пятьдесят пять крон на чай. Обед стоил девяносто пять, он округлил до сотни. Но вместе с сотенной бумажкой дал еще пятьдесят крон. Вид у него, конечно, странный, но со мной он был очень мил. Он, наверное, бывал у вас в галерее, Лизен?

– Почему вы так решили? – удивилась Лизен.

– У него на столе лежали брошюры галереи «Гусь». Вы тогда, кажется, уезжали в Нью-Йорк.

Мы с Лизен вернулись в галерею и проговорили еще час. Провожая меня до машины, она вздохнула:

– А я его обнимала.

– Кого?

– Бергстрёма.

– И?..

– Он был такой горячий… будто плавился и…

– И?..

– Мне показалось, что это первые объятия в его жизни.

Я подъехал к зданию, принадлежавшему когда-то управляющему сахарным заводом в Хёкёпинге, и направился по аллее к главному корпусу. Дорога резко забирала вправо, проехав по ней полсотни метров, я поставил машину на узкой лесной тропинке. В прошлый мой приезд над головой шумели зеленые кроны, а теперь с деревьев – я так и не понял, как они называются, – облетели все листья, острые черные ветки торчали на фоне серого неба, и даже самая богатая коммуна в Швеции ничего не могла с этим поделать.

Я хотел обойти здание сзади, через лес. Я помнил террасу, на которой сидели мужчина и женщина, а также открытую балконную дверь в квартире Йоте Сандстедта. Я рассчитывал, что хотя бы одна дверь – в комнату Йоте или та, что на террасе, – не заперта и сейчас, несмотря на завывающий ветер. Пройти через ресепшен вряд ли получится, особенно если дежурила медсестра в строгом костюме.

Но я не догадался подготовиться к прогулке по лесу. Не захватил с собой даже резиновых сапог. У Арне в «вольво-дуэтте» небось лежит парочка.

Я чувствовал, что взял верное направление, но, стоило свернуть с тропинки, под ногами захлюпала болотистая жижа, едва не лишив меня ботинка. Я брел по лесу двадцать минут, прежде чем выйти к больничному корпусу, что стоял на открытой площадке. Оставалось надеяться, что старики не разглядят меня из окон слабыми глазами. Впрочем, все они, скорее всего, уже спали, а Йоте Сандстедт смотрел телевизор.

Я продвигался по темному лесу, проклиная себя за то, что не подумал о фонарике. Арне Йонссон наверняка позаботился бы и об этом.

Я приблизился к террасе и затопал ногами, стряхивая грязь. Потом подошел к балконной двери, но она оказалась заперта. Тогда я направился к торцовой стороне, куда, по моим расчетам, выходила дверь Йоте.

Уже издали увидел, что она приоткрыта. Я заглянул в комнату. Йоте Сандстедт спал все на том же стуле с резиновыми набойками на ножках. Телевизор работал. Я вытащил авторучку, сдернул дверную цепочку и осторожно вошел.

Йоте храпел.

По телевизору мужчина и женщина рассказывали о моде. Ведущая походила на постаревшую модель.

На этот раз Йоте Сандстедт не показался мне таким властным: из левого уголка его рта стекала струйка слюны.

Я придвинул себе стул и зажал нос старика указательным и большим пальцем правой руки. Понадобилась пара минут, чтобы Йоте запыхтел и пустил слюни. Его широко раскрытые глаза испуганно забегали, он пробормотал: «Какого черта!» – и попробовал встать.

Я тут же усадил его на место, с силой надавив на грудь.

– Привет, Йоте. Какими судьбами?

– Какого черта… Я не знаю… Какого черта… – пыхтел он.

– Странно, что ты меня не помнишь. Мне казалось, в прошлый раз я произвел на тебя неизгладимое впечатление.

– Я впервые тебя вижу, – отозвался Йоте.

– В прошлый раз ты говорил то же самое. Газетчик!

Беспокойство в его глазах сменилось злобой. Йоте еще раз попытался приподняться. Я грубо толкнул его, раздался глухой стук.

– А Арне Йонссона ты тоже вспомнил? – спросил я.

– Толстяк?

– Крепкий парень, – поправил я.

– Тебе лучше уйти.

– Я так не думаю. Арне Йонссон не просто крепок телом, у него еще очень неплохо работают мозги. В прошлый раз ты говорил, что он часто совал нос в дела, которые его не касаются. Помнишь, Йоте?

– Да…

– Он до сих пор этим занимается.

– Я позвоню Биргит.

– Ты не дотянешься до кнопки, Йоте.

Старик отчаянно трепыхался, но я все крепче прижимал его к спинке стула.

– А помнишь Бодиль Нильссон, Йоте? Ты говорил, она получила по заслугам. Так вот, знаешь, что я обо всем этом думаю?

Старик запыхтел и отвернулся к окну.

– Ты ведь и не пытался найти виновного, Йоте, – продолжал я. – Потому что и так знал, кто он.

– Черт, что тебе от меня нужно? Исчезни…

– От Арне Йонссона трудно что-либо спрятать, но еще у него отменный нюх на то, чего нет. Так вот, ни рапорта, ни бумаг по делу Бодиль Нильссон никогда не существовало в природе. Тебе это не кажется странным? А знаешь, чего он еще не нашел? Ты знаком с неким Гертом-Инге Бергстрёмом, у него еще была пьяница-мать, которая свалилась с лестницы? Об этом известно всем, почему же Арне не нашел никакого рапорта? Это ведь ты расследовал дело?

Йоте напрягся, словно для последнего, решающего толчка, и открыл рот, который я тут же зажал ладонью.

– Но Арне продолжил копать. Благодаря одному приятелю он получил доступ к старым приходским книгам. И знаешь, что обнаружил?

Йоте по-прежнему смотрел в сторону.

– Нет? – допытывался я, чувствуя, как под моими руками напряглись его мышцы. – Что ты отец Герта-Инге Бергстрёма. Как это получилось, Йоте? Ты был в числе клиентов его матери?