Воображаемые девушки - Нова Рен Сума

– Туда надо ехать, – ответила я. – Ты же имеешь в виду то местечко за зданием старшей школы, да?

Руби странно посмотрела на меня.

– Ты не помнишь «Свит-Сью»? Блинчики в «Свит-Сью»? Бананово-клубничные блинчики?

Я помнила – помнила обо всем, что было связано с городком или с Руби. По крайней мере раньше. Может, всему виной то, что я теперь была так близко от нее, но мне казалось, что меня кружат-кружат-кружат, надев на голову сетку от комаров, а потом спрашивают, как попасть в такое-то место.

– Я помню…

Я собиралась поднять эту тему. Лондон. Это про нее мы говорили, завуалированно, а не про стрижки и что поесть на ужин.

Про девочку, которая умерла.

Про главную причину, по которой я жила здесь.

Про Лондон.

Но я никак не могла заставить себя произнести это имя.

Поэтому ответила Руби:

– Да. Конечно, я помню «Свит-Сью».

Мы разговаривали так, как будто я уже вернулась, как будто мой папа разрешил мне уехать. Как будто у меня вообще не было папы, а в мире не существовало слова «нет». Как будто я собиралась полакомиться блинами прямо завтра утром.

– А еще… – она пристально смотрела на меня, заглянула во все мои морщинки и уголки, проникла взглядом под одежду, – в тебе что-то изменилось, и дело не только в прическе.

Я не мешала ей разглядывать меня, хоть и умирала от любопытства – интересно, что она видела?

– Какой у тебя сейчас размер, B? – спросила Руби.

– Э-э-э, да, – покраснев, ответила я. Она смотрела на мою грудь.

Сестра нежно улыбнулась.

– Ну, тебе только шестнадцать. Не волнуйся, все еще поменяется.

Я перевернулась на живот, чтобы она больше не пялилась на меня. Но Руби сидела и продолжала изучать изменения во мне, ее тело находилось между мной и лестницей – единственным путем вниз.

– Не говори мне его имя, – сказала она. – Я не хочу знать.

– Чье имя?

– Не произноси его. Подумай о том, как сильно я хочу убить его. Смотри, Хло, нам нельзя оказаться в одной и той же комнате! Иначе я за себя не отвечаю.

– Руби, о чем ты говоришь?

– Я говорю о том парне, с которым ты потеряла свою девственность – не называй мне его имя – о чем еще? Или мне нужно убить не только его?

Я отвела глаза. Она тоже. Мы обе смотрели в маленькое окошко и сидели так очень долго.

– Почему ты ничего не сказала мне? – наконец спросила Руби.

– И как ты себе это представляешь? Написала бы тебе сообщение? «Привет, я только что переспала с более-менее горячим парнем Джаредом, с которым вместе хожу на шестой урок по самоподготовке. Поговорим позже»?

– Я же просила тебя не называть его имя, – ответила сестра. – Мне ни в коем случае нельзя знать его имя.

– Упс, – сказала я, хотя мы обе понимали, что я сделала это специально.

– Более-менее горячим. – В ее голосе послышался интерес. – Насколько более-менее?

– Ну, ты знаешь, он из тех, кто симпатичнее в темноте.

– А так не про всех можно сказать?

И пока она не успела забросать меня еще дюжиной вопросов, я добавила:

– Подумаешь, ничего особенного. Я про то, что случилось. Я рада, что сделала это.

Руби вздохнула. Ясно было, что она-то как раз не рада, ни капельки. И вот настал момент для вопросов, которые задают все старшие сестры, когда открывается подобный секрет – например, о защите и обо всех этих противных вещах, о которых никто не хочет говорить. Они заставляют себя произнести слово «презерватив», убедиться, что мы им воспользовались. Спрашивают, как он с тобой обращался. Спрашивают, как ты сейчас себя чувствуешь, всё ли в порядке? Говорят, что в следующий раз будет лучше. В следующий раз не будет так больно, в следующий раз тебе не захочется дать ему в глаз за то, что он замедлил темп.

Старшим сестрам приходится делать все это, потому что матери напиваются в хлам и не могут связать и пяти слов, чтобы объяснить это.

Но Руби вместо всего этого рассказала мне историю:

– Мой первый раз случился прямо у воды, на валунах. У меня в ушах были те маленькие серебристые колечки, по три в каждом, и когда мы стали это делать, они начали болтаться, и мое ухо – гореть, как в тот раз с утюгом на кровати, когда ты думала, что отключила его, и не делай такое лицо, как будто это не было больно, – а потом сережки вылетели из моих ушей. Эти блестящие серебристые колечки завертелись в воздухе над водой, словно ожили, – вот это было зрелище, скажу я тебе!

– Так ты потеряла свои сережки?

– Да, они пропали. Наверное, поэтому я больше не ношу серьги. Вся эта история разрушила для меня их концепцию. Ну, раз мы всё время теряем их, так зачем носить их вообще?

Я не совсем понимала, что она хотела мне этим сказать. У историй Руби не всегда была мораль. В свете дня они означали одно, в темноте ночи – другое, а кроме того, воспринимались совершенно иначе, когда на ней были солнечные очки. Но если она была разочарована во мне из-за того, что я сделала в той «Субару», сестра никак это не показала.

– Это произошло у водохранилища? – спросила я.

Она не обратила внимания на мои слова.

– Я помню, как посмотрела наверх и увидела эти серебристые колечки в небе, они сияли, словно звезды, ярче луны, которая той ночью была полной… ну, почти. Готова поспорить, они перелетели через горы – а что там, на другой стороне? Огромный торговый центр в Пафкипси? – и их можно было увидеть за много-много миль. – Руби вздохнула. – Лучшая часть той ночи.

– С кем ты была? – спросила я. Она никогда не рассказывала мне про это.

– С одним парнем. Так, короче, твой папа зациклился на этих выпускных экзаменах и еще, чтобы ты знала, назвал меня безответственной, а я ответила, что это про нашу пьяницу-мать, а не про меня, а он сказал, что наша мама алкоголичка, и это болезнь, и мы не должны насмехаться над ней, потому что у нее проблемы, а я добавила, что он понятия не имеет, какие большие у нее проблемы, и он ответил, что я смогу увезти тебя из штата только через его труп, а я высказала ему, что ты не его собственность, а он ответил, что вообще-то его, что в этом суть опеки над ребенком, а ты еще фактически ребенок, пока тебе не исполнится восемнадцать, и тогда я показала ему язык, вот так. – Она замолчала, чтобы показать мне, как именно.

– Не может быть!

– Шучу, но только про язык.

– Что еще он сказал?

– Сказал, что я плохо на тебя влияю и, чего доброго, подсажу тебя на наркотики. Я сказала, что ты не станешь принимать наркотики, потому что я не позволю тебе, и если бы он знал меня, то понял бы это сам.