Воронья дорога - Иэн Бэнкс

Ветер окреп и сделался порывистым; я прихлебывал глинтвейн. Леса – вечнозеленые и листопадные – уходили к полям и дальше к городу, взбирались и на восточные холмы.

– Сегодня кто-нибудь новости слушал? – спросил Льюис.

– Да ничего особенного,– ответила Хелен. Наверное, ее проинформировала миссис Макспадден – в эти дни на кухне не умолкал телевизор.

– На «пустынном фронте» – без перемен,– пробормотал Льюис, снова поднимая бинокль и глядя на север, в сторону Килмартина.

– А ты уверен, что он прилетит? – спросила Верити.

– Угу,– пожал плечами Льюис.

– Сказал, что прилетит,– подтвердила Хелен. Верити затопала замерзшими ногами.

– Льюис,– сказала Хелен,– хотела спросить, ты насчет Залива шутишь?

Льюис недовольно хмыкнул, глядя в бинокль.

– Не-а. Есть парочка тупых ирлашек да несколько наших – но эти не в лоб шпарят, а маскируются… Ничего приличного. Возникла у меня идейка, пока обтачиваю: если бомбардировщик «Стелс» сейчас действует так же эффективно, как раньше действовал в Панаме, как «Бэ пятьдесят два» – во Вьетнаме, а морпехи такие же молодцы, какими себя показали в Ливане, то за Саддама беспокоиться не стоит. Но получается не очень смешно.– Он на миг опустил бинокль и вздохнул.– Совсем не смешно.

– Там сейчас одна девочка из нашей школы,– сказала Хелен.– Медсестрой.

– Правда? – снова затопала Верити.

– О! – сказал вдруг Льюис.

– Ты его видишь? – вцепилась в руку Льюиса Верити.

Он рассмеялся, посмотрел на нее.

– Нет,– И ухмыльнулся мне: – Тут одного резервиста недавно взяли на действительную, угадай кого?

Я пожал плечами:

– Сдаюсь. Льюис ответил:

– Джимми Террока. Он теперь санитар, с носилками бегает.

– Джимми…– Я не сразу понял, о ком речь. И тут вспомнил: – Могильщик?! – И рассмеялся.

– Да.—Льюис отвернулся, поднес бинокль к глазам.– Могильщик.

У меня вдруг холод пошел по жилам, улыбка слетела с лица.

– Да уж,– сказал я.– В армии всегда было с юмором туговато.

– Вы это о ком? – спросила Верити.

– Об одном чуваке. Помогал нам могилу для папы копать.

– А-а,– сказала она. И обняла Льюиса.

– Прентис, а ты пойдешь, если призовут? – не глядя на меня, спросила Хелен Эрвилл.

– Хрена! – твердо ответил я.– В какой стороне Канада?[104]

– Ага,– пробормотал Льюис– Жалко, что папа умер. Пристроил бы нас в национальную гвардию. Кстати, что у нас вместо национальной гвардии?

– Дорожная полиция? – предположил я. Льюис хохотнул.

– Ты правда не пойдешь? – повернулась ко мне Хелен, вопросительно подняв бровь.

– Если хорошо попросят, могу им кровь послать,– ответил я.– В канистре из-под бензина.

– А что, если телескопом попользоваться? – сказала вдруг Верити, кивая вправо, на белый купол.—

Вместо бинокля.– Она посмотрела на каждого из нас по очереди.

– Нет,– ответила Хелен.

– Слишком узкий сектор обзора,– ответил Льюис.

– И вверх тормашками.– добавил я.

Верити снова глянула на обсерваторию. Теперь на ее лице была улыбка.

– А помните ту ночь, когда мы в куполе встретились? – посмотрела она на Льюиса.– Еще детьми. И не виделись с тех пор…

Мой брат отдал бинокль Хелен, та держала его одной рукой, ремешок болтался. Льюис обнял жену:

– Конечно помню,– и поцеловал ее в нос; она уткнулась лицом в его пальто.

Я отвернулся. Скорей бы за руль – и в аэропорт. Может, с запасом в полчасика выехать, вдруг задержусь где-нибудь? Аэропорт еще не достроили – наверняка будет проблема с парковкой, сегодня многие прилетают-улетают. Решено: выеду пораньше, так будет спокойнее. Последнее время я ездил медленнее и осторожнее, чем раньше. Мама, правда, все равно волновалась, но зато я мог успокаивать ее с чистой совестью. Я вздохнул, пакет на груди снова прогнулся. Черт, ведь глупо же, надо прочитать. Ладно, вернусь домой, сяду за стол в кабинете – и тогда уж точно вскрою.

– Как там сейчас, Хел, в стране самых надежных банков?

– Как всегда – народ отрывается по полной программе,– ответила Хелен.

Они завели речь о Цюрихе и Лондоне, а я уселся позади них на скате крытой шифером крыши. Вынул из-за пазухи пакет и осторожно вскрыл. Верити оглянулась на меня, улыбнулась и тут же повернулась к Хелен и Льюису, они шутили, что-то насчет «Хард-рок-кафе». Одеревеневшими вмиг пальцами я переворачивал белые листы компьютерной распечатки. Что это? Какая-то тарабарщина. Может, материалы, которые дядя готовил для телевидения – помнится, хотел устроиться ведущим программы кинопутешествий. Ничего существенного, ничего разоблачающего.

Первый лист оказался письмом от любезного доктора Гонзо. Намудрив с терминами и аббревиатурами, он поведал о том, как расшифровал присланную мною двоичную кашу, превратив ее в то, что я держу в руках. Судя по манере письма, парень он был неплохой, но я уделил его стилистическим изыскам лишь малость внимания. И перешел к отпечатанным на лазерном принтере через один интервал дядиным текстам.

Они занимали страниц пятьдесят—шестьдесят. На первых двух десятках оказались узнаваемые фрагменты: статьи, стихи, безымянная пьеса – Рори, очевидно, решил ее раздербанить для концовки «Вороньей дороги». Потом шли три отрывка прозой.

Я оглянулся: Хелен и Верити по-прежнему беседовали, Льюис смотрел в бинокль на Галланах. Как только я возобновил чтение, во рту пересохло. Я пробежал взглядом каждый отрывок. Глаза полезли из орбит, руки затряслись. Голоса, холодный декабрьский воздух и не менее холодный шифер под задницей вдруг оказались в миллионе миль от меня.

– А знаешь, где были зачаты близняшки?

– Без понятия,– ответил он и рыгнул.

– На Маккейговых руинах, блин!

– Чего? В Обане?

– Именно.

– Ну, ни хрена ж себе!

– Ничего, что я так говорю? В смысле, так – о Фионе?

– Ничего, ничего, ~ замахал он рукой. – Твоя жена, говори что хочешь. Впрочем, нет, это плохо, так нельзя. Я за свободу для всех женщин.

– Ну, еще бы! Чего еще ждать от Рори Макхоуна! Он же у нас бацилла коммунистической чумы.