О красоте - Зэди Смит

— Эй, Чу!

Тишина. Но внутри точно кто-то был, потому что нажали кнопку обратной связи.

— Чу? Ты дома? Это Леви.

— Леви? — спросил полусонный Чу со своим с приятным французским выговором, как у Пепе ле Пью[93]. — Что ты тут делаешь, чувак?

Леви кашлянул. Лило теперь как из ведра. Капли шлепались о тротуар с неприятным звонким чпоканьем. Леви приблизил губы к динамику.

— Брат, я бежал мимо, я тут живу недалеко, а сверху эта хрень как польется, и вот… Ты в тот раз дал мне адрес, и я, по ходу дела…

— Хочешь зайти?

— Да… Просто… Слышь, Чу, на улице жуткий колотун. Пустишь, нет?

Снова тишина.

— Стой там, я сейчас.

Леви отпустил кнопку переговорного устройства и взгромоздился на узкий выступ порога, обеспечив себе сантиметров десять крыши. И чуть не свалился на открывшего дверь Чу. Они вошли в вонючий лестничный колодец. Сдвинули кулаки. Леви заметил, что у приятеля красные глаза. Тот мотнул головой: наверх. Они стали взбираться по ступенькам.

— Зачем ты пришел? — не оглянувшись, тускло и спокойно спросил Чу.

— Ну… Просто решил тебя проведать, — смущенно признался Леви.

— Я не болен.

— Ну, в гости заскочить. — Они добрались до площадки с раздолбанной дверью, кое-как залатанной куском некрашеной деревяшки. — Так в Америке говорят, когда кто-то к кому-то приходит узнать, как дела.

Чу открыл входную дверь.

— Хотел посмотреть, как я живу?

Это тоже было правдой, но, как неожиданно осознал Леви, данное объяснение тянуло максимум на троечку. Но в чем тогда дело? Он и сам точно не знал. Просто Чу не шел у него из головы. Потому что… Потому что Чу был не похож на других парней из тусовки. Не мотался бесцельно по стране с рюкзаком за спиной, не ошивался без дела, не танцевал на улицах — напротив, он всегда казался обособленным одиночкой. В общем, Леви просек, что Чу откровенно умнее своего окружения, и решил, что раз сам он много лет живет под одной крышей и нянчится с такими же жуткими умниками, то может пригодиться и новому другу. А потом, когда ему попалась та книжка про Гаити, в памяти всплыли кое-какие обрывочные наблюдения. Ходит в тряпье, никогда, в отличие от других, не купит себе сандвич или банку колы. Космы. Угрюмый вид. Шрам на руке.

— Да… В общем… Мы с тобой приятели, верно? То есть, ты, конечно, почти всегда молчишь, когда мы работаем, но… Я считаю тебя своим другом. Да. А о друзьях принято заботиться. В Америке.

Целую вечность Леви казалось, что Чу сейчас разорется и даст ему под зад. Но тот с тихим смехом опустил тяжелую руку на Левино плечо.

— Видать, тебе делать нечего. Занялся бы чем - нибудь.

Комната, в которую они вошли, оказалась средних размеров, но Леви поразило то, что вся мебель: кухонные причиндалы, кровать, стол — теснилась в одном помещении. Внутри было холодно и пахло марихуаной.

Леви снял рюкзак.

— Я тут принес всякой всячины.

— Всячины? — Чу достал из пепельницы и снова раскурил толстый косяк. Указал Леви на единственный стул, сам устроился на постели.

— Ну, еды.

— Это еще зачем? — вскинулся Чу, рубанув воздух рукой. — Я не голодаю. Мне гуманитарная помощь без надобности. Я всю неделю работал и в подачках не нуждаюсь.

— Нет, что ты! Так принято. Идешь в гости и что - нибудь с собой несешь. В Америке так все делают. Например, кекс. Моя мама всегда приносит кексы или пирог.

Чу медленно поднялся и взял протянутые пачки. Похоже, он толком не знал, что в них за еда, но сказал спасибо и, с любопытством на них поглядывая, отнес на кухонный стол.

— Кексов под рукой не оказалось, и я решил… Это китайский суп. В холод самое оно, — Леви изобразил озноб. — Ну, как дела? Во вторник вечером тебя не было.

Чу пожал плечами.

— Работал малость. Во вторник перепало несколько подработок.

На улице, щедро матюгаясь, заорал какой-то псих. Леви вздрогнул, а Чу, похоже, и не заметил.

— Да, дела, — сказал Леви. — У тебя тоже, как у меня, много разных наметок, это круто. Все время на ногах. Крутимся, как можем.

Леви сунул руки под себя, чтобы согреть. Он уже начинал жалеть, что пришел сюда. В этой комнате ничто не разбавляло тишины. Обычно в квартирах друзей фоном вещал телевизор. Отсутствие телевизора в этом вообще скудно обставленном жилище особенно остро, до нестерпимости, резануло Леви.

— Хочешь воды? — спросил Чу. — А может, рома? У меня настоящий.

Леви с сомнением улыбнулся. На часах было десять утра.

— Лучше воды.

Отвернув кран, Чу принялся хлопать дверцами кухонных шкафчиков в поисках чистого стакана. Леви огляделся. На низком столе возле его стула лежал большой лист желтой бумаги — один из тех гаитянских «бюллетеней», что задаром раздают на каждом углу. В глаза бросалась фотография: низенький чернокожий мужчина на золотом троне, рядом, на таком же троне, женщина смешанных кровей. «Да, я Жан-Бертран Аристид[94], - гласила подпись, — и я только и делаю, что забочусь о бедных, неграмотных гаитянах! Поэтому я и женился на моей прекрасной жене (я уже говорил, что она светлокожая???), она bourgeois de souche[95], не то что я, выходец из трущоб (как видите, я ничуть об этом не забываю!). Я не купил эти недорогие кресла на прибыль от наркотиков, что вы! Я мог бы быть ужасным тоталитарным диктатором, а я по-прежнему содержу свое многомиллионное поместье и продолжаю стирать гаитянскую бедноту в порошок!»

Чу поставил стакан с водой прямо на эту фотографию и сел обратно. На бумаге расползлось мокрое пятно. Хозяин курил косяк и молчал. Похоже, он не привык принимать гостей.

— У тебя есть музыка? Музыки у Чу не было.

— Ничего, если я?.. — Вынув из рюкзака небольшие белые колонки, Леви воткнул их в розетку и подсоединил к iPod. В комнате зазвучала песня, которую он слушал по дороге сюда. Чу восхищенно подался вперед.

— Бог мой! Такой громкий и такой маленький! Леви перебрался к нему и показал, как выбрать песню или альбом. Чу предложил ему свой косяк.

— Не, брат, я не курю. Астма и прочая ерундистика. Сидя рядом на полу, они целиком прослушали Fear

of Black Planet[96]. Сильно обкуренный, Чу, однако, помнил все слова и подпевал, параллельно пытаясь описать свои чувства от первого прослушивания пиратского диска с этим альбомом. «И тогда мы узнали, — с восторгом говорил он, выгибая вверх прижатую к полу худую ладонь. — А когда мы узнали — мы поняли! Наше гетто не одно на белом свете. Мне было всего тринадцать, но до меня вдруг озарило: в Америке есть гетто! Гетто Америки — Гаити!»