Аквариум (сборник) - Евгений Шкловский

Он схватил себя за лицо, сжал, закачался со стоном. Потом снова заговорил:

– Я как увидел – мне сразу плохо стало, выворачивает наизнанку, и слезы текут. Я ведь не знал еще тогда, что он – самоубийца. Все думал: конец, человека задавил. Или это я потом подумал, а в тот момент ничего не соображал – в шоке был. Сел в стороне и плачу, плачу… Ничего. Тошнота… и слезы сами текут. Врачи, на «скорой» которые приехали, не знаю, кто-то вызвал, вкололи мне что-то, отчего сразу спокойней сделалось, как бы все равно, словно вовсе и не со мной, а с кем-то другим. Потом протокол, все как положено, только руки ходуном ходят и тик под глазом – кожа дергается, и глаз моргает то и дело, словно я им подмигиваю. В милицию долго еще таскали, пока не убедились, что я ни сном ни духом. У меня к тому времени уже пятнадцатилетний стаж был – ни одного прокола. Всегда очень аккуратно ездил. Я ее с закрытыми глазами водить могу. И вот из-за какой-то сволочи, прости Господи!.. – Он стукнул кулаком по столу. – Три года не мог дотронуться до баранки, сразу тошнота подкатывала. Только этим делом, – Валера постучал ногтем по пустой бутылке, – и спасался. Думал, что все, наездился. В контору какую-то устроился – слесарить. Но вот, как видишь, ничего, оклемался более или менее. Но душа все равно не на месте – хоть ты что! – Он ткнул себя кулаком в грудь. – Болит, понимаешь? Иногда хочется разрезать и посмотреть, что же там такое? Что за зверь?

Он снова замолк, тиская лицо ладонями.

– Да-а, – сочувственно вздохнул Николай. – Не повезло тебе, парень. Нескладуха вышла. Жизнь он тебе, конечно, подкорежил – это точно, но только убиваться так тоже не стоит. Не виноват же ты…

– Да знаю я, что не виноват, знаю, а все равно ничего не могу с собой поделать. Он мне по ночам снится. Словно опять… – почти заплакал Валера, тычась лбом в крепко сжатый кулак. – Не могу-у…

Он занервничал, засуетился беспокойно, шаря глазами по сторонам. Поднялся.

– Куда ты? Сиди! – Попытался остановить его Николай. – Скоро жена на стол накрывать будет, пообедаем вместе. Куда тебе?

– Нет, братан, пойду поищу мать-начальницу, а то совсем мне что-то поплохело, разбередил. Или, может, в магазин наведаюсь, там возьму. К обеду, а? – и он неожиданно подмигнул хозяину.

ОБЫСК (Продолжение)

Выйдя от Николая в раздраженных чувствах, Артем снова вспомнил о так и не найденных иконах, от которых его отвлекло появление Жигуна. С потерей особенно трудно примириться, когда она не кажется еще окончательной и безвозвратной. Когда еще есть надежда.

У Артема была.

Надо заметить, иконы для него имели, помимо их исторической, так сказать, ценности, которая полностью оправдывала его участие в этой экспедиции, даже если бы они здесь больше вообще ничего не нашли, ценность еще и иного рода.

Как ни странно, но именно обладание чем-то ценным, вернее, приобретение чего-то ценного, чего у него раньше не было или даже было, но теперь еще прибавлялось, и уже потом владение этим ценным, придавало смысл даже, казалось бы, самым ненужным, необязательным делам или поездкам. Казавшаяся бессмысленной потеря времени переставала угнетать, если вдруг удавалось набрести на что-то интересное, а затем еще и сделать его своей собственностью.

Это интересное, впрочем, могло и не быть вещью или каким-то историческим раритетом – иконой, манускриптом или старинной одеждой и утварью. Артем с удовольствием приобретал, например, редкие лекарственные травы, коренья, как на Алтае, мед, орехи, дефицитные книги в захудалом сельском магазинчике, где они никому были не нужны и зря только пылились. Годились и всякие приключения, которые тщательно инвентаризировались и сохранялись в памяти – неизвестно, для чего. Может, для рассказа в компании. Может, просто для воспоминаний в старости.

Если же этого не происходило (что случалось редко), то возникала сосущая пустота и чувство напрасной растраты жизни.

За все эти годы образовалась довольно значительная коллекция икон, окладов, антикварных книг, всяких предметов русской старины – свой домашний музей. Отдать из нее вот так три превосходных иконы безусловной ценности, в чем он нисколько не сомневался, держать их, можно сказать, в руках – и вдруг выпустить в неизвестность, нет, слишком обидно.

Никакой Жигун (тьфу, придумали же кличку!) не смог бы ему помешать, даже если бы это был не уж, а самая настоящая гадюка. Или кобра. Это была его, Артема, собственность, для его, Артема, домашнего музея (да даже если и продать) – никому он ее, черт подери, дарить не собирался.

Артем вяло (после выпитой рюмки) послонялся между палатками и амбаром, заглянул повсюду, не появился ли кто за время его отсутствия. Лагерь был пуст. Безобразие, конечно: никого! Даже дневальный куда-то испарился! Он еще этот вопрос обязательно поднимет: как так можно, все-таки здесь и вещи, и материальные ценности, и вообще! Но в данную минуту ему как раз на руку.

В амбаре прохладно и сыро, как в подполе. Комната Софьи была заперта на замок, зато переднее помещение, где хранились рюкзаки ребят да кое-какой инвентарь – лопаты, ведра, кисти и прочая мелочовка, оставалось открытым.

Артем подошел к расставленным вдоль стены рюкзакам, с минуту помедлил, трогая носком сапога ближайший к нему, опустился на корточки и стал быстро расстегивать.

Конечно, занятие не очень приятное – шариться в чужих вещах (Артем оглянулся), но его нужно было довести до конца. Он был вынужден. Его вынуждали. Хотя в нем, если совсем честно, проснулся чуть ли не азарт – ведь ему, по сути, бросили вызов, его вовлекали в противоборство, сомнительное, конечно, в нравственном смысле, но, опять же, не он начал.

К третьему рюкзаку уже была выработана определенная метода: сначала рюкзак ощупывался снаружи, проминался пальцами – не попадется ли что-то твердое, а уже затем совершалось вторжение в недра – для более детального осмотра. Раза два Артем стремительно вскакивал, заслышав неподалеку шаги, но тревога оба раза оказывалась ложной: шаги удалялись. Вялость с Артема тем не менее как рукой сняло. Не до сна.

Все случилось, когда он добрался до пятого: сразу – и увидел, и пальцами ощутил.

Увидел – остроугольную выпуклость, пальцами ощутил – твердое.

Сырость. Прохлада. Полумрак. Яркий сноп солнечного света на пороге.

Артем отшатнулся.

Из темных недр рюкзака на него опять смотрело – на этот раз, правда, не Жигун, не змея, нет, на него уставились пустые провальные глазницы человеческого черепа. Оскаленные желтые зубы. Чернота на месте носа.

Для одного дня уже слишком – то змея, то череп… И еще этот забулдыга Валера. Многовато получалось.

Да, его мучили – гнусно, злонамеренно…

Череп выглядывал из глубины рюкзака, как из глубины веков. Он и был из глубины, оттуда. Едва оправившись от нового шока, Артем тотчас профессионально определил: череп – с раскопа. Лет тысяча ему, не меньше. Бледно-желтая кость блестела, как отполированная. Крепкая человеческая кость, которую даже долгие годы в земле не сломили. Почти бессмертная по сравнению с плотью. В степных песках она сохранялась особенно хорошо.