КРУК - Анна Бердичевская

Соня дрогнула и все равно не ответила. Кузьма решил дождаться.

Дождался. Соня пошевелилась и вытащила из-под одеяла левую руку, растопырила пальцы и поднесла к его лицу. Он не понял и на всякий случай поцеловал каждый палец. Соня отняла руку и села. Она сама стала рассматривать пальцы и вдруг заплакала. Она всхлипывала, а Кузьма смотрел на ее трясущиеся плечи. Он сел рядом, обнял, попытался повернуть к себе ее мокрое лицо…

– Что? Что? Что?.. – спрашивал он.

– Мои мозо-оли!.. – в голос заревела Соня. – Они про-хооо-дят! Смооо-триии…

Он взял ее руку, повернул мокрой соленой ладошкой к себе, притянул поближе к глазам. Глянцевые, темные и глубокие шрамы на подушечках ее пальцев набухли и побелели… Он не сразу, но понял.

– Это из-за вчерашнего, из-за горячей газировки… Они распарились. Ну что ты ревешь! Это же только мозоли! А музыка твоя – с тобой!..

Соня отняла руку и замотала головою:

– Нет! Мууузыка – на кончиках пальцеф!

Слезы еще текли, но реветь в голос она перестала. Заикаться стала.

– М-музыка – ф н-них, в п-подушечках, на лефой руке должны быть м-мозоли от струн! Там м-музыка!

Кузьма схватил ее в охапку и поволок в ванну. Полез с нею вместе под душ, горячий-холодный, горячий-холодный. Выключил. Вытер сначала ее, потом себя.

Все утро после душа они говорили о том, как будут жить. Они ругались, мирились, целовались и снова ругались. Потом захотели есть и спустились вниз. В ресторане заканчивали завтракать незнакомые господа, оказывается, нагрянул целый автобус постояльцев. Кузьма и Соня молча выпили кофе с молоком и с круассанами, не наелись, но успокоились. На веранде появился знакомый усатый человек в белой курточке и белых перчатках.

– Привет, батоно Малхаз! – обрадовался Кузьма. – Наших не видели?

– Видел. Завтракали. Потом ушли в город, все трое. – Малхаз улыбнулся Соне. – Сегодня у нас полный шведский стол, есть что покушать. Посмотри, дорогая! Выбирай, что хочешь!

В углу веранды действительно стояли судки с горячим, блюда с салатами и с холодными закусками. Кузьма и Соня пошли выбирать. Он нашел жареную картошку с курицей и в качестве соуса от шеф-повара Малхаза ткемали. А Соня выбрала шпроты и тертую морковку со сметаной.

Ели молча, поглядывая друг на друга.

«Как же мы жить-то будем? – думал Кузьма. Думал и думал, пока очень вразумительно и окончательно сам себе не ответил: – Будем!»

В полдень Василий пошел искать Кузьму с Соней и нашел их в саду, они качались на качелях, уместившись рядышком на старой и толстой доске. Кузьма отталкивался длинными ногами, качели скрипели и уносили парочку в небеса.

– Надо же, помирились, – сказал Блюхер.

– Мы не ссорились, – ответил Кузьма из поднебесья и пролетел мимо Васи в другое поднебесье.

– Может, и не ссорились, но ругались на весь этаж, – вмешался с балкона Вольф. – Я слышал…

Когда качели взмыли вверх, так что Кузьма с Соней оказались напротив балкона, Вольф сказал:

– Соня, я тебя жду…

Он дождался нового взлета, чтобы спросить:

– Придешь?

Соня тут же затормозила полет качелей и убежала к Вольфу, не оглянувшись. Кузьма проводил ее задумчивым взглядом и спросил Васю:

– Куда с Вольфом ходили?

– Так, по магазинчикам… Слушай, я у Кафтанова отпросился на эти дни. Но восьмого улетаю в командировку, к Скринскому в Академгородок. Надо посмотреть, что у них нового с Гридом… Кульбер утром звонил. Я, кстати, позвал его в Лозанну на вечер Вольфа. И Кайо, возможно, придет.

Чанов молчал. Он смотрел на озеро, искал лебедей и не находил. Василий проследил его взгляд.

– Лебедей ищешь? Говорят, в середине января ожидается минус десять. Озеро может замерзнуть.

– Так вот почему лебеди собрались у Женевы в стаю… общий слет перед разлукой. Всем пора улетать…

Он посмотрел на Блюхера. Василий не ответил.

Кузьма вернулся в номер и застал Соню сидящей на кровати, поджав ноги и с головой, укутанной покрывалом, только глаза, как два зверька, выглядывали. Она дрожала.

– Соня, что?!

– Иди сюда. Мне холодно.

– Господи!

Кузьма забрался к ней под покрывало и обнял.

– Ну, говори!..

И она зашептала:

– Фольф попросил меня отдать почистить пальто и пиджак. Я отнесла горничной. А потом… Он сказал, что сегодня на фечере я сыграю «Элегию» Массне. Как Брамса в Москве!..

– Ну вот, ты же хотела, чтоб мозоли не прошли… Чего ж ты дрожишь? – Вдруг Кузьма догадался: – Боишься, что снова ап-пизоришься…

– Да!

– А виолончель где возьмут?

– Там будет. Чужая!

– Ты не опозоришься.

– Да?

– Ведь тогда в Москве меня с тобой не было. И Вольф тебя не знал. А теперь он все знает. И если он не боится, значит – не опозоришься.

– Думаешь?

– Знаю. А ты подумай, в чем выступать будешь. Может, что-то купить надо. Собирайся-ка, пойдем в магазин.

– Дейстфительно…

Соня вылезла из-под покрывала и стала собираться в магазин.

Перед отъездом в Лозанну Вольф успел поспать и вышел из номера прямо к отъезду, собранный и сосредоточенный. На нем были надеты черные джинсы, белая полотняная, сегодня купленная, рубашка, старый и породистый твидовый пиджак, сегодня почищенный. Он заглянул в номер к Асланяну и спросил:

– Паша, все готово?

Паша выкатил в коридор телегу, в которой кроме пачек «Розовощекого павлина» лежали нарядно упакованные сверточки.

Блюхер в компьютере отыскал по адресу дом Вольфовой тетки и прочертил маршрут. Ехать было минут двадцать от силы. Все спустились к «Ниссану» и отправились в гости, на сочельник.