Место, где зимуют бабочки - Мэри Элис Монро

Марипоса вытерла ладонью заплаканные глаза.

– Я сполна заслужила все то, как оно обернулось.

Луз молча глядела на запылившиеся носки своих черных траурных туфель. «Но я-то, я-то чем заслужила то, что потеряла бабушку?» – с горечью подумала она вдруг. И тут же: «Напрасно я так, – укорила она себя с запоздалым раскаянием. – Ведь раньше за мной не водилось такого, добивать раскаявшегося. Господи боже, Царица Небесная, как все запутано и как сложно!»

– Я просто хочу сказать, – тяжко вздохнула она. – Я точно знаю, она простила тебя. Поверь мне.

Марипоса подняла голову, и Луз увидела, что в ее глазах появилась надежда.

– Думаешь, она простила меня?

Луз кивнула. И дальше заговорила – бурно, спотыкаясь, перескакивая с одного на другое:

– Это же она задумала поездку в Сан-Антонио! Не я это придумала. После разговора с тетей Марией с ней стало твориться что-то неладное… Она была как одержимая, будто помешалась на этой поездке. Даже составила график нашего передвижения, подоставала всякие карты и атласы, какие у нас были в доме… Еще никогда я не видела, чтобы ее что-то вот так поглотило, как идея этой поездки. Она даже машину купила. Истратила на нее все свои сбережения, до последнего цента… – Неожиданно для себя Луз хихикнула: – Оказывается, бабушка хранила свою заначку у себя под матрасом.

Негромкий смех вырвался и из груди Марипосы. Но она оборвала себя – а Луз впервые увидела, как ее мать улыбается.

– Машину? Не может быть!

– Еще как может. Вон, – Луз махнула рукой в сторону припаркованного неподалеку огненного Бычка. – Видишь?

Марипоса вытянула шею:

– Какая из них?

– Оранжевый «Фольксваген».

Они торопливо зашагали к машине. Марипоса привстала на цыпочки, разглядывая автомобили, припаркованные вдоль тротуара.

– О, вижу, вижу! – воскликнула она и рассмеялась, как девочка. И бегом понеслась к El Toro.

– Да, это она, – подтвердила Луз, идя сзади.

– Так это же Vocho! Жук-бомбардир. – Марипоса просияла лицом. – Так в Мексике называют «Фольксвагены». Мама часто вспоминала, что такой «жучок» был у них с ее первым мужем, Луисом. Это была ее первая в жизни машина. И тоже оранжевая. Она называла ее La Monarca. Бабочка.

Луз заулыбалась, узнав новые интересные подробности из жизни бабушки.

– А я свою назвала El Toro. Бычок.

По лицу Марипосы скользнула легкая тень воспоминаний, и оно моментально разгладилось.

– В честь Фердинанда?

– А ты тоже знаешь эту историю?

– Еще бы! Бычок по имени Фердинанд. Это же была твоя любимая сказка. Ты без конца просила почитать ее тебе на ночь. Можно сказать, мы ее перечитывали каждый вечер.

– Я даже саму книжку до сих пор помню, – размягченно промолвила Луз и спохватилась, что сейчас совсем не подходящий момент для всяких нежностей. – А вот то, что ты мне эту книжку читала перед сном, я не помню. Поначалу я хотела назвать машину именно так: Фердинанд. Но потом подумала, что одного имени будет мало. Нужен какой-то ориентир, на который этот старенький автомобиль будет равняться. У него и скорости нет никакой, он и ломается то и дело. Но зато есть характер.

Марипоса рассмеялась, снова вспомнив старую сказку.

– Словом, твой Бычок тоже любит просто посидеть и понюхать цветочки.

– О да, – охотно поддакнула Луз, растрогавшись под наплывом детских воспоминаний. Она положила руку на капот. – Я, кстати, и сама люблю порой посидеть в своем El Toro. Мне там хорошо думается. И я ощущаю присутствие бабушки рядом.

Лицо Марипосы сделалось серьезным.

– Правда? – Она чуть нагнулась к окну и заглянула в салон. – А можно… можно мы там посидим? Вместе… Пожалуйста! Хотя бы минутку.

– Хорошо. – Луз пошарила в кармане жакета, достала ключи от машины и отомкнула замок. Марипоса быстро – ей не терпелось – проскользнула на пассажирское место спереди. Сев в кресло водителя, Луз открыла окно. Воцарилось молчание. Обе задумались, каждая о своем. Луз беззвучно барабанила пальцами по коленям. Марипоса сидела неподвижно, безвольно уронив руки.

– Значит, она все же собиралась встретиться со мной, да? – Она повернулась к Луз. В ее глазах застыла немая мольба.

– Да. За день до смерти я обнаружила ее в саду. Она стояла там, как изваяние, заломив руки, молча. Было совсем еще рано. Обычно в такое время она всегда возилась на кухне, но в то утро я не нашла ее на привычном месте. Я заглянула к ней спальню – постель была не расстелена. Я заподозрила нехорошее. – Луз замолчала, вспоминая ту сцену. – И вид у нее был… как все равно не в себе… В глазах тоска, вся на нервах… Совсем на себя не похожа: и все твердит, что нам надо немедленно спешить в Сан-Антонио. Сказала: пришло время! Я решила, что ей хочется попасть в Мексику обязательно до первого ноября, то есть до Дня поминовения. Даже пыталась ее отговорить и поехать позднее… Теперь-то я понимаю, что она просто торопилась поскорее увидеть тебя. И еще она сказала тогда, что я многого о тебе не знаю, но по дороге у нас будет достаточно времени поговорить обо всем. А на следующий день она умерла. – Марипоса слушала дочь, и лицо ее покрывалось бледностью, карие глаза расширились и смотрели в пространство, словно в самую глубину ее промелькнувшей где-то вдалеке жизни. – Если бы бабушка была жива, она бы обязательно была сейчас здесь.

У Марипосы затряслись губы, и она прижала руку ко рту, чтобы унять дрожь.

– Но она все равно здесь… Сейчас я тебе что-то дам. – Луз потянулась со своего места назад, перенесла оттуда коробочку с прахом и признательно улыбнулась, увидев многочисленные подношения своих благоприобретенных подруг. Разноцветные буквы, написанные темпераментной рукой Стаци, летали по всем четырем сторонам коробки вместе с дюжиной бабочек-данаид, которых она успела запечатлеть на картоне. Бумажные цветочки из фантиков и бумажных оберток перемежались с засохшими лепестками бархатцев и эхинацеи. Тут же прилепилась сложенная страничка из путевого дневника Маргарет, а на тесемках болтались розовые пинетки, связанные Офелией.

Марипоса озадаченно оглядела коробку.

– Это бабушкин прах, – сдержанно пояснила Луз.

Марипоса тихо ахнула и застыла. По щекам потекли слезы. Трясущимися руками она взяла коробку и поставила ее себе на колени.

У нее больше не было сил, чтобы сдерживаться. Слезы катились по ее лицу, а все ее худенькое тело сотрясалось от рыданий, которых она не могла подавить в себе – и не хотела, словно та река жизни, что унесла ее от родного дома и от маленькой дочери, затягивая в свои омуты и круговороты, разбивая о камни порогов, изливалась сейчас слезами спустя годы разлуки… Внезапно она порывисто подалась к Луз и обняла ее. Луз замерла. Все в ее душе воспротивилось этим объятиям. Но с ними был прах Эсперансы, и Луз, не отодвигаясь, тоже расплакалась…