Sacre Bleu. Комедия д’искусства - Кристофер Мур

Жюльетт села и заглянула через край портрета — посмотрела на Кармен.

— Нам придется уехать из Парижа, — ответила она. — Не навсегда, но надолго. Анри должен забыть нашу историю. Если мы здесь останемся, он ее в итоге вспомнит, а так нельзя. Он уже забыл о смерти Красовщика, о последних сеансах с Кармен, но все остальное помнит — про меня, про нас.

— А тебе Священная Синь нужна, чтобы он забыл?

— Да. Но ее у нас больше нет.

— Тогда придется его картину взять, да. Но он будет мучиться.

— Нет, мы возьмем другую.

— «Синюю ню»? Мою? А так разве можно? Я разве сам могу писать картины, из которых мы будем добывать краску?

— Нет, тогда ты сам зачахнешь. И нет, твоя «Синяя ню» упакована в ящик, обернута во много слоев клеенки, а вход в каменоломню запечатан скромным взрывом. Чтобы защитить тебя, как пещерные рисунки некогда защищали Красовщика.

— Зачем было это делать?

— Потому что я тебя люблю.

— Но если мы не возьмем мою картину, и Анри не придется страдать за те, что он уже написал, как ты… как мы добудем тогда Священную Синь?

Жюльетт отдала ему Тулуз-Лотрека, и он прислонил его к стене под окном у себя за спиной, лицом. Потом обернулся к ней. А она сунула руку за диван.

— Уборку еще не закончила — пыль вытираю, — сказала она. После чего посмотрела на него через плечо и широко ухмыльнулась. — Шучу. Voilà! — И она вытащила средних размеров холст с буйными нимфами, резвящимися на лугу; за ними гонялись сатиры. Вся эта сцена изображалась тщательно размещенными точками чистых ярких красок, а воздух вокруг фигур был преимущественно синь.

— Что это? — спросил Люсьен. Ему никогда не доводилось видеть столько динамики и жизни, запечатленных методом пуантилизма.

— Последний Сёра, — ответила она. — Бери нож, любимый. Я научу тебя делать Священную Синь.

— Только мне нужно сперва попрощаться с родными. И с Анри.

— Еще успеешь. Оба попрощаемся. Нам придется.

— А булочная? Кто же будет печь хлеб?

— Булочной займутся твоя сестра с мужем. Бери нож.

Он взял — почувствовал, как лезвие тонко вибрирует в его руке.

— Но на нем же кровь…

— Ну, если хочешь приготовить омлет…

* * *

Они встретились выпить кофе в «Новых Афинах» на Пигаль, у самого подножия горы. Люсьен только успел сообщить Анри, что он уезжает, как Тулуз-Лотрек спросил:

— А ты знаешь, что Сёра умер?

— Не может быть! Он же ненамного старше нас. Сколько — тридцать один, тридцать два?

— Сифилис, — пояснил Анри. — Ты правда не знал?

Люсьен пожал плечами — притворяться смысла не было.

— Знал. Жюльетт тоже хотела с тобой попрощаться, Анри. Она будет ждать у тебя в мастерской.

— Предвкушаю, — ответил Анри.

Потом, когда они поднимались по рю Коленкур — Анри сильно хромал, а Люсьен шел боком, чтобы не спускать глаз с друга, — он ему все и рассказал.

— Мы с тобой, вероятно, больше не увидимся. Жюльетт говорит, нам какое-то время придется держаться от Парижа подальше.

— Люсьен, я знаю, ты ее любишь, но позволь мне все же тебя предупредить. Мне кажется, Жюльетт необычайно склонна к сифилису.

— Что значит «я знаю, ты ее любишь»? Она была Кармен. Ты ее тоже любишь.

— Но я предпочел не обращать на это внимания.

— Ты спал с ней, когда ею владела муза, которая, как ты выражаешься, «необычайно склонна к сифилису» — в особенности как к способу избавляться от художников.

Анри посмотрел на брусчатку под ногами и пристукнул тростью — она подскочила, и он перехватил ее у себя перед носом, словно поймал в воздухе мысль.

— Мне кажется, все-таки надо написать, как клоун ебется с медведем. Без такой картины мое творческое наследие будет неполным. Знаешь, говорят же, что после Тёрнера остались тысячи эротических акварелей, а этот межеумок Раскин после его смерти все сжег, чтобы «сохранить репутацию художника». Критики. Я очень рад, что Уистлер закопал Раскина своей тяжбой из-за ночных картин. Так ему и надо. Нет, ты можешь себе представить? Эротика Тёрнера! Когда Уистлер в следующий раз заедет в Париж, поставлю ему абсент.

— Так ты, значит, предпочитаешь не обращать внимания на все это дело с Жюльетт, Кармен и сифилисом?

— Exactement.

— Ну тогда, — сказал Люсьен, — что это будет за медведь?

— Я думаю, бурый.

* * *

Когда они дошли до мастерской, Жюльетт ждала под дверью — в темном платье, как это уместно зимой.

— Bonjour, Henri! — Она нагнулась, и они расцеловали друг друга в щеки.

— Bonjour, Mademoiselle. Люсьен мне сказал, вы уезжаете.

— Oui, как мне ни жаль.

— И куда?

— Наверное, в Испанию, — ответила она, метнув в Люсьена быстрый взгляд. — Есть там один молодой художник, которому в работах не помешает больше синевы. Видимо, в Барселону.

— А, ну что ж — по крайней мере, там тепло. Вас обоих будет здесь не хватать.

— И вас, mon cher, и вас. Зайдем и попрощаемся, как полагается?

Анри коснулся полей котелка.

— За коньяком, вы имеете в виду?

— Ну разумеется, — ответила она.