Кто все расскажет - Чак Паланик

По телевизору показывают, как Пако склоняется над операционным столом, проводит скальпелем по неподвижному телу (пациента сыграл Стивен Бойд, ассистента — Хоуп Лэнг, анестезиолога — Сьюзи Паркер) и, задержав свой взгляд на дежурной сиделке (Натали Вуд), восклицает:

— В жизни не видел ничего хуже! Надо срочно извлечь этот мозг!

На следующем канале целый батальон танцоров носится по киносъёмочному павильону, изображая битву при Энтитеме в мюзикле о Гражданской войне (продюсер — Фрэнк Пауэлл, режиссёр — Дэвид Уорк Гриффит). Армию конфедератов возглавляет, подпрыгивая и делая пируэты, популярный танцор Терренс Терри. В роли Таллулы Бэнкхед занята душераздирающе юная Джоан Лесли. Х. Б. Уорнер играет Джефферсона Дэвиса. Композитор — Макс Штайнер.

Из переулка за дверью доносится мужской голос:

— Тук-тук.

Окно затуманено паром. В кухне жарко и влажно, точно в сауне в апартаментах отеля «Сады Аллаха». Мой взмокший лоб облеплен гладкими волосами. «Словно корова языком облизала», — как выразилась бы Луиза Брукс.

С наружной стороны на окошко падает тень чьей-то головы.

— Кэтрин? — доносится из-за потного стекла, на котором мисс Кэти однажды вырезала своё пронзённое сердце. Постучав костяшками пальцев по двери, пришедший добавляет: — Это срочно.

Письмо развёрнуто. «Моя дражайшая Кэтрин, истинная любовь НЕ в дали, протяни лишь руку». Я прикладываю бумагу к мокрому стеклу, и она прочно приклеивается каплями пара, как обои на стену. Из переулка просачиваются солнечные лучи. Письмо делается прозрачным и загорается белым светом. Выведенные от руки слова оказываются посередине сердца, будто в рамочке. Я отпираю засов, снимаю цепочку, поворачиваю ручку и открываю дверь.

На пороге стоит мужчина с трепещущим на ветру блокнотом. На страницах нацарапаны имена в окружении стрелок; похоже на схему футбольной игры. Кое-что можно разобрать: «Ив Арден… Марлен Дитрих… Сидни Блэкмор…». В другой руке у мужчины — бумажный пакет. За его спиной — урны для мусора, откуда на мостовую просыпался дождь из роз и гардений. Зловонные дождевые лужи в переулке стали последним ложем для гладиолусов. Пахнет жимолостью и гнилыми мясными объедками. Бледный жасмин валяется вперемешку с охапками розовых камелий и кроваво-алых пионов.

— Срочно, скорее, где леди Кэтрин? — торопит мужчина, размахивая блокнотом так, что страницы хлопают, будто армейские флаги.

На некоторых из них имена расходятся лучиками от большого прямоугольника в центре: Лена Хорн, потом Уильям Уэллман, потом Эстер Уильямс.

— К ужину ожидается двадцать четыре человека, — произносит мужчина, — и у нас тут возник вопрос по поводу их размещения.

Загадочные диаграммы оказываются схемами рассадки гостей. Прямоугольники — столами. Имена — списком приглашённых.

— Можешь передать её высочеству, — прибавляет вошедший, — что я нарочно купил её любимые сладости… «Иорданский миндаль».

— Её высочество в этот раз не съест ни крошки, — отвечаю я.

Мужчина, чьё лицо частенько мелькает по телевизору, — это Терренс Терри. В прошлом — мистер Кэтрин Кентон, в прошлом — танцор по найму в «Лэски Студиос», в прошлом — любовник Монтгомери Клифта, в прошлом — юный сожитель Уильяма Хайнса, в прошлом — сексуальный извращенец. Наш пятый «отбывший» теперь мучается из-за того, что не представляет себе, кого усадить напротив Селесты Холм во время званого ужина.

— Дело очень серьёзное, — бубнит он. — Нужно чтобы Кэтрин ответила: Джек Бьюкенен в самом деле на дух не переносит Мэй Уитти?

— Тебя должны были арестовать ещё на свадьбе с мисс Кэти, — произношу я. — Закон же не позволяет гомосексуалистам заключать браки.

— Только друг с другом, — уточняет он и заходит в кухню.

Закрываю дверь, поворачиваю ручку, надеваю цепочку, запираю засов.

— Пусть так, но нельзя жениться исключительно ради лишней строки в резюме. — С этими словами я достаю из ящика стола чистый лист и прикладываю его к влажному окну, поверх любовной записки.

— Её высочеству необязательно приходить, — клянчит Терренс Терри. — Пусть только ответит, кого мне пристроить рядом с Джейн Уайман.

Я принимаюсь обводить голубыми чернилами просвечивающие сквозь бумагу буквы.

— Леди Кэтрин могла бы сказать, — не отвязывается Терренс, — Джон Агар — правша или левша? И какого пола Рин Тин Тин?

Продолжая отчитывать его и одновременно копировать письмо-оригинал на бумагу, я предлагаю начать всё заново. Рисуем пустой обеденный стол. Помещаем Розмари Клуни напротив Лекс Баркер. Усаживаем Дези Арназ по левую руку от Хейзел Корт. «Толстяк» Арбакл всегда плюётся во время беседы; пускай напротив сидит Билли Дав — она подслеповата и ничего не заметит. Отпихнув локтем Терри, лезу в его блокнот и собственными чернилами начинаю рисовать стрелки, соединяя Джин Харлоу, Лона Чейни-старшего и Дугласа Фэрбенкса-младшего. Подобно Кнуту Рокне в преддверии футбольного матча, обвожу в кружок имена Гилды Грэй и Хэтти Макдэниэл, а Джун Хэвер вычёркиваю.

— Значит, она опять голодает? — любопытствует Терренс Терри, наблюдая за моей работой. — Влюбилась, что ли?

А сам, развернув бумажный пакет, вынимает полную горсть миндаля в глазури пастельных тонов — розоватого, зеленоватого, голубого — и запускает их в рот.

— Голодовки — это полбеды, — отвечаю я. — Она ещё и гимнастикой занялась.

Иными словами, тренеры подсоединяют электрические провода к жалким остаткам мускулов на её теле и пропускают по ним разряды, имитируя участие жертвы-клиентки в скачках с препятствиями под ударами непрерывной грозы. Для фигуры — недурно, а вот причёска страдает.

После каждого подобного издевательства мисс Кэти велит побрить себе ноги, отбелить зубы и отодвинуть кутикулы.

— А кто её новое увлечение? — интересуется Терренс Терри с набитым ртом. — Ты его знаешь?

В это мгновение сбоку от электрической плиты звонит настенный телефон. Я поднимаю трубку, спрашиваю:

— Алло?

И жду.

Кто-то жмёт кнопку звонка у парадного входа.

Мужской голос произносит:

— Скажите, мисс Кэтрин Кентон дома?

— А кто на проводе? — осведомляюсь я.

Дверной звонок поёт ещё раз.

Из трубки доносится:

— Это домработница, Хэйзи? Меня зовут Уэбб Уэстворд. Мы встречались несколько дней назад, в мавзолее.

— Простите, — бросаю я. — Боюсь, вы ошиблись номером. Это государственная резервация для криминально беспечных дам. И прошу вас больше сюда не звонить.

Разговор окончен, трубка повешена.

— А ты всё та же, — тянет пятый «отбывший». — Грудью стоишь на защите Её величества.

Обводя в воздухе линии, петли и точки просачивающихся слов: «Дражайшая Кэтрин, истинная любовь НЕ в дали, протяни лишь руку», моё перо составляет из них на чистом листе: «Заеду в субботу, в восемь. Нагрянем куда-нибудь пропустить по стаканчику?»