Душа - Татьяна Брукс

— Как это… через трубочку?

— А, вставили бы трубку через нос прямо в желудок.

— Фу-у-у-у-у. Хорошо, что не вставили… А ты чего здесь?

Тамара помолчала немного, а потом, хоть и нехотя, все-таки

ответила:

— Отец меня, пьяный, по башке кастрюлей огрел… Сотрясение мозга… Вот теперь валяюсь тут…

— Как отец? Твой отец?

— А чей же ещё? Мой… что б ему, пьянице, пусто было… «белочка» его, видите ли, посетила?

— Что? Какая белочка? Рыжая?

— Нет, пьяная, — Тамара исподлобья посмотрела на Надю и спросила:

— Тебе сколько лет-то?

— Двенадцать.

— И что, не знаешь, что такое «белочка»?

— Не-е-ет. Не знаю…

— Темнота. Это так «белую горячку» называют. Когда человек уже совсем спился и не понимает, что творит…

Тамара подошла к Наде поближе и спросила:

— Ты суп-то есть будешь? А то остынет, — и сглотнула слюну.

Наде сразу вспомнилось, как её собственный рот наполнялся слюной, когда Алка Морозова рассказывала о кулинарных изысках, которые якобы выбрасывала в форточку. Надя не верила ей и всегда думала, что, если бы это было правдой, то она могла бы поделиться с ней, с Надей, а не швырять продукты в окно.

— Хочешь? На, возьми, я не хочу больше, — протянула Тамаре банку с супом.

— Спасибо, — не стала сопротивляться Тамара, — тут, конечно, кормят, но твой суп так пахнет! Спасибо, — добавила она уже с полным ртом, — вкусно…

— А к тебе, что же, никто не приходит?

Надя подумала, что иногда, наверное, лучше вообще не иметь отца, чем такого, который пьет, а потом бьёт тебя кастрюлей по голове.

— Мама приходит. Только она занята на работе — кто-то же должен деньги зарабатывать. А этот, папаша мой, деньги пропивает.

— А мама у тебя хорошая?

— Мама хорошая. Она в двух домах подъезды моет, чтобы было, что есть. Да и отец нормальным был, пока его начальником не сделали. А потом стал пить… А что с тобой было-то? Почему ты так крепко заснула? — просила Тамара после того, как суп был съеден и тщательно вымытая банка переместилась в Надину тумбочку.

— Да не знаю я… — с каким-то отчаянием произнесла девочка, — поругалась с подружкой, потом пришла домой. Захотела спать, легла… ну, и вот…

— А чего поругались-то?

Наде очень захотелось поделиться хоть с кем-нибудь тем, как ей было обидно, когда Алка говорила, что выбрасывает еду в форточку, что ей мама не разрешит с ней, с Надей, дружить… Она подумала, что Тамара поймет её, посочувствует, но в ответ прозвучало:

— Дура ты. На фига тебе такая подруга, которая тебя унижает. Пошли её подальше.

— Но со мной никто, кроме нее, дружить не хочет…

— А она, значит, хочет? Да она и дружит-то с тобой только потому, что с ней самой никто связываться не желает.

Тут Надя подумала, что Тамара, наверное, права. С Алкой тоже никто из класса не общается. Хотя, когда у Ромки Поповича был день рождения, то Алку пригласили, а её, Надю, нет… Она сказала об этом Тамаре.

— Дура, она дура и есть. Это потому, что Алка из богатых. Твой Ромка надеялся на дорогой подарок. А с тебя что возьмёшь? — со взрослой значительностью объяснила девочка.

— Ой, какая ты умная, Тома. Тебе сколько лет?

— Мне скоро четырнадцать, но это не от «лет», это от «мозгов» умными бывают…

В это утро и все последующие дни, проведенные в больнице, девочки много разговаривали. Вместе ходили на процедуры, гуляли в больничном парке, когда Наде разрешили выходить на улицу.

Врачи, так и не поняв, что явилось причиной такого краткосрочного летаргического сна, выписали Надю домой под наблюдение участкового педиатра. Неделей раньше выписали и Тамару, но девочки успели обменяться адресами и телефонами.