Как мой прадедушка на лыжах прибежал в Финляндию - Даниэль Кац

— Я здесь командир! — рявкнул раскрасневшийся капитан Касулкин, как раз в этот момент вошедший в вагон. — Молчать! Кто тут еще разговаривает? — И, набычившись, осмотрелся вокруг. — Солдаты! Я капитан Касулкин, — громогласно продолжал он, доставая из кармана измятый лист бумаги. Сейчас я зачитаю вам указ Его Императорского Величества царя Николая Второго! Слушайте! Вообще-то говоря, его предполагалось зачитать одновременно всем войсковым частям на Хельсинкском вокзале, но какой-то болван слишком рано затрубил. И вот теперь я бегаю по вагонам, зачитываю это гов…

— Господин капитан… я не нарочно, — прервал его Беня.

— Заткнись, милейший, ты что, с ума соскочил? А ну, слушайте!

«Солдаты! Не наша вина, что тевтоны, аллоброги, кимвры, эдуи, узипеты и тенктеры двинули свое более чем двухмиллионное объединенное войско к нашим границам, дабы напасть на нашу превыше всего ставящую мир и порядок империю. Посланец их повелителя предъявил наглый ультиматум, самые формулировки которого настолько оскорбительны, что могут служить основанием для объявления войны. Вот содержание ультиматума:

Если мы не прекратим оказывать моральную и политическую поддержку сербам и словенам, которых атакуют треверы, нервии и сеноны, и не заявим прямо и недвусмысленно, что обещаем не оказывать помощь братским народам, пусть упомянутые выше орды сделают из сего собственные выводы и примут меры к своей защите.

Солдаты! Наша империя, Святая Русь, не может подчиниться условиям, продиктованным наглым врагом. Наша империя с честью выполняет роль форпоста Востока против варварского Запада. Солдаты! Враг объявил войну. Будем же биться. Мы победим! Мы победим! С нами Бог. А еще на нашей стороне Франция и Англия. Урааа!»

Хриплое «ура» капитана Касулкина огласило вагон. Солдаты сидели серьезные, как на похоронах. Лица некоторых отражали удивление. Касулкин огляделся, готовый к спору, но никто даже не улыбнулся. Разочарованный Касулкин ушел в следующий вагон.

— Эдуи? Узипеты? Тенктеры? Не слыхал о таких, — пробормотал пожилой солдат. — Похоже, кто-то окончательно сбрендил.

— Что-то знакомое… что-то знакомое, — пробормотал Беня себе под нос.

— Против кого мы, собственно, воюем? — истерично вопрошал молодой солдат. — Он ничего не сказал о немцах. Почему? Кто скажет, с кем мы должны бороться?

— Не все ли равно — с кем, черт побери? — раздраженно крикнул пожилой солдат.

— Тебе-то не все равно? — сказал жестянщик.

— А!.. Вспомнил! — воскликнул Беня. — «Галльская война» Юлия Цезаря! Ясно как день! Какой-то болван припутал к указу «Галльскую войну»!

— Не трепли языком! — буркнул жестянщик. — И так ничего не разберешь, а ты еще больше запутываешь!

— Но кто-то определенно припутал «Галльскую войну» к указу, — упорствовал Беня. — Это так и не иначе.

— Кто же это мог быть? — спросил капрал-ингерманландец.

— Не знаю. Может, этот капитан… Касулкин… А может, и сам царь!

— Ну да? Столько дурачины зараз? — рассмеялся пожилой солдат.

Солдаты долго спорили. Одни доставали из ранцев еду и карты, другие спиртное. Бутылки начали ходить по кругу. Кто-то играл на двухрядке. Кто-то пел. Все потели. В вагоне было невыносимо жарко, безропотный солдат-бородач, не сумев очистить глаз от табака и не найдя своего места, ходил, часто мигая, из вагона в вагон.

На вокзале в Выборге состав на минуту остановился. В поезд чуть ли не силком затолкали несколько человек. Один из них попал в вагон Бени. Он норовил пробиться в давке вперед по проходу и злобно чертыхался: «Пропустите, черти… подвиньтесь… дайте пройти… болван… мой ранец… черт этакий!.. попробуй только еще раз наступить мне на ногу…»

Беня тотчас узнал Вольфа Блондера и крикнул ему:

— Блондер? Откуда ты взялся? Ведь ты же в Америке!

— Точно, в Америке, — с горечью отозвался Блондер, протолкался к Бене и уселся с ним рядом. Один глаз у него был черный, нос свернут на сторону. — Повернул назад уже в Гетеборге. Затосковал по семье.

— Понятно, понятно, — сказал Беня. — Раскаялся и добровольно явился на призывной пункт.

— Чушь. У меня был план. Я думал, если прикинусь глухим, меня освободят от военной службы, во всяком случае, на фронт не пошлют. Думал! Не надо было думать!

— Стало быть, не удался, — сказал Беня.

— Ты о чем?

— Твой план. Сорвался, — пояснил Беня.

— Не по моей вине. Я сделал все, что мог! Офицеры призывной комиссии то шептали, то кричали мне в ухо, а я и глазом не моргнул. Врачи обследовали ухо, и зондами ковырялись, и лампами освещали, только я твердо стоял на своем. В конце концов мне выправили бумагу, будто я глухой и к военной службе не годен!

— Но…

— Ну да, ты хочешь спросить: тогда какого черта я тут делаю, так ведь?

— Ну?

— Что «ну»?

— Как ты тут очутился?

— Они купили Лейба Финкельштейна.

— Как так?

— Лейб Финкельштейн скурвился. Я вышел из призывного пункта — ног под собой не чую, пошел домой по Торккелинкату, вдруг слышу из ворот знакомый голос, шепот: «Эй, Вольф, кум ахер абисселе»[6]. Это был голос Финкельштейна. Я сразу узнал его. Финкельштейн был мне должен, и я, разумеется, пошел к нему в ворота. Пошел прямо в западню. Двое страшил-жандармов набросились на меня — стояли с другой стороны улицы — и поволокли обратно в призывной пункт. Там мне надавали по морде и через четверть часа отправили в путь. И вот я здесь.

Дед, Блондер и жестянщик погрузились в мрачное раздумье. Некоторое время молчали, затем Беня закурил новую сигару и спросил Блондера:

— Вольф, помнишь пословицу…

— Какую, Беня, какую? — испуганно вскрикнул Блондер.

— Да ту, польскую пословицу, помнишь? Как там?

— Да что в ней такого? — спросил Блондер, успокоившись.

— Жена спросила, что она означает. Я не мог вспомнить. Боюсь, она спать не будет, если не напишу ей и не объясню.

— Боишься? Не бойся, Беня. Думаешь, я не боюсь? В минуту опасности всякий боится. Не боятся только дураки…

— Не о том речь, а об этой пословице. Что она означает?

— Как она звучит?

— Как звучит? Ты не помнишь? Ты небось только эту одну и знаешь. Постой… Дзецко ест не тылько ниске… или что-то в этом роде.

— … леч рувне малэ? Так, что ли?

— Так, так, — с жаром подтвердил Беня.

— Ну и что? — равнодушно спросил Блондер.

— Что она означает? — багровея, спросил Беня.

— Откуда я знаю, черт побери? — огрызнулся Вольф Блондер. — И не надо на меня орать.