Публичные признания женщины средних лет в возрасте 55 и 3/4 лет - Сью Таунсенд

У меня есть кукла по имени Мэри. Она сидит на книжной полке в кабинете (я там никогда не работаю), на ней вязаная кофта, штанишки и жуткого вида фиолетовое трикотажное платье. Сделана кукла из горшка (или, выражаясь более изысканно, из керамики), причем руки, ноги и голова прицеплены к корпусу резинками. Личико у нее симпатичное, ярко раскрашенное, а на верхотуре она сидит потому, что я ее обожаю и намерена уберечь от беды.

Внукам разрешено брать ее только под неусыпным контролем (моим). Ни одна религиозная церемония не сравнится по строгости с процедурой передачи Мэри в детские руки. Согласно установленным правилам, ребенку не позволяется расхаживать с куклой и снимать с нее одежду. Едва внуки начали что-то соображать, я поведала им, что Мэри со мной с самого детства, и расписала, как я берегла свое хрупкое сокровище. Боюсь, во время рассказа на моей физиономии цвела безобразно самодовольная ухмылка.

Месяц назад, когда я расстилала на полу под протекающей посудомойкой толстенное приложение к журналу «Обзервер», на меня вдруг нашло просветление: я вспомнила, как вхожу в комиссионку в старом центре и покупаю Мэри. Лет тридцать пять мне тогда было, не меньше. Колени у меня подкосились — довольно кстати, между прочим, потому что вскоре я уже на них ползала, пытаясь остановить мыльный поток из посудомойки. С чего это мне вздумалось сочинять небылицы о нашей с Мэри сорокавосьмилетней дружбе? Шлепая по луже (не знает ли кто приличного мастера по посудомоечным машинам в районе Лестера?) и собирая воду тряпкой, я терзалась вопросом: что еще из воспоминаний рождено моей фантазией? Правда ли, что я единственная в младших классах провалила зачет по езде на велосипеде? Правда ли, что опозорилась в день открытых дверей, запутавшись в лентах во время пляски у майского шеста? Может, это вовсе не я во время коллективного похода с классом на «Лебединое озеро» орала «Дайте ей “мэксона”![9]», пока умирающая лебедь махала крылами? («Мэксон» тогда рекламировали как оживляющее средство.) Неужто я только вообразила себя тем бессовестно нахальным дитятком? Запустив мозги в режиме компьютера, я пыталась отфильтровать выдумку от правды.

Я призналась в обмане первому же своему ребенку, который появился в доме.

— Не переживай, мама, — успокоил сын с той терпеливой улыбкой, которой мы обычно жалуем слабоумных.

Младшая дочь была менее деликатна.

— Да ты только и делаешь, что сочиняешь! — закатила она глаза.

Старшая сбросила еще одну бомбу.

— Какая комиссионка? — сказала она. — Ты нашла Мэри в мусорной тачке.

Я повыла слегка, покачалась, держась за голову, — все как положено. Виданное ли дело, дважды обмануться? Остается только молиться, чтобы меня не вызвали свидетелем на суд: я ведь, похоже, сон от яви не отличу.

Утешает лишь, что я не одинока. Как-то раз вышел случай на конференции полицейского управления Лос-Анджелеса… или полиции Нью-Йорка? Или Сан-Франциско? Где-то там, одним словом. Народ собрали, чтобы обсудить проблему достоверности свидетельских показаний, и некий выдающийся врач, или психолог, или старший полицейский чин уже прочел половину лекции, как вдруг какой-то тип в наряде гориллы проскакивает через весь зал, подлетает к трибуне, прицеливается в лектора бананом (кажется), орет «Бац! Бац! Бац!» — и сматывается. Лектор тут же приказал полицейским описать увиденное, и из трехсот или четырехсот, а может быть, и пятисот служак в зале ни один не справился. (Кто-то даже изобразил гориллу в белом смокинге и с букетом в руке.) Как тут не усомниться в достоверности «исторических фактов»? То ли пироги король Альфред[10]спалил, то ли собственные туфли, пока сушил их у огня.

Много лет я гордилась своей редкой наблюдательностью, вдалбливала всем, кто соглашался слушать, как важна «истина». Кукла вмиг все изменила. Вчера вечером я разрешила своей трехлетней внучке Дуги пройтись по кабинету с Мэри в руках.

P. S. Мне вовсе не нужен непременно «приличный» мастер по посудомоечным машинам. Плевать на его моральный облик, лишь бы дело знал.