Дамасские ворота - Роберт Стоун

— А как же.

Она смотрела, как он закуривает любимую местную сигарету. Тыльная сторона его тонких удлиненных ладоней была покрыта веснушками и поражала извивами вздутых вен.

— Какой жалкий конец, — беспечно сказал он. — Чертовски унизительно.

— Тебе нужно уехать куда-нибудь, где будет удобно.

— Всегда хотел умереть здесь, — сказал он. — Теперь так не думаю.

— У тебя есть деньги на дорогу?

Не отвечая, он помахал ладонью, отгоняя дым. Она взяла у него сигарету и сделала затяжку.

— Я могу найти сколько-то, — сказала она. — Меня тут пригласили разок выступить в Тель-Авиве. Платят прилично.

Она достала таблетки, отсыпала несколько себе про запас и протянула пакетик ему:

— Эй, разве ты тоже мучишься? Да?

Он рассмеялся и забрал у нее таблетки:

— Это я мучусь. А талант мученика мне не дан.

Она сунула в рот две таблетки и запила глотком минеральной воды из бутылки.

— Что дальше будешь делать, дорогая? — спросил он. Они не виделись несколько дней.

Она надула щеки и выдохнула:

— Не знаю, Бергер.

— Чего бы тебе хотелось больше всего?

— Больше всего мне хотелось бы вернуться на Кубу. Постоянно о ней скучаю.

— А тебя примут обратно?

— Может быть. Наверное.

— Но долго это не продлится.

— А вообще-то, я думала работать в секторе. Но сейчас там такая религиозность! Меня это немного беспокоит.

— Подвел я тебя, — сказал Бергер.

— Не жалей меня. Не жалей себя. Это принцип, на котором все держится, верно?

— От какого-нибудь заблуждения никто не застрахован.

— Понимаю, — сказала она.

Она познакомилась с Бергером до интифады, когда Старый город был ковром-самолетом. До Каира можно было взять такси. Все были приятелями — так, по крайней мере, внешне казалось. Это было «к востоку от Суэца»[29], открывшийся Сезам вонючих сокровищ, где «злу с добром — цена одна». Она никогда не понимала этой строчки Киплинга, пока не попала в Иерусалим.

Тот год был одним из тех, когда ей особенно не везло с работой. Она нашла место гардеробщицы в ресторане в Верхнем Ист-Сайде в Нью-Йорке и пела где попало, куда пригласят. Познакомилась с суфиями и через них с Бергером. Вместе они стремились познать Нетварный Свет.

— Знаю, что понимаешь, — сказал Бергер.

Все имеет свой конец, и для Бергера это плохо кончилось. Шебабы посчитали его педофилом за дружбу с арабскими детьми. «Гуш Эмуним»[30]приглядывались к медресе; воинствующие сионисты запугивали армянина-домовладельца, который подумывал, не продать ли все им и не переехать ли к родственникам во Фресно. Гуши обнаружили живущего там в одиночестве Бергера, австрийца.

Потом он заболел. На палестинской стороне он не смог найти хорошего врача. Обращаться к врачу-израильтянину ему, по его словам, было как-то «совестно». Как, наверное, было бы совестно всякому соотечественнику Адольфа Эйхмана. В конце концов он попал во французский госпиталь в Каире. Через американские консульства в обеих частях города Сония попыталась выйти на каких-нибудь медицинских светил, но он не был уверен, что у нее получится.

— Через пару дней еду в Тель-Авив, — сказала она Бергеру. — Может, что-то выяснится. Потерпишь, пока меня не будет?

— Да, думаю, ничего не случится.

Она испуганно округлила глаза, сказала шутливо:

— Бедный мальчик. Ты же постараешься, хорошо?

Оба рассмеялись.

— Понимаешь, — сказал он, — я ухожу в ту же дверь, в которую вошел. Мне потребуются все знания, которые я приобрел в жизни, чтобы расстаться с ней.

— Используй их, — сказала она. — Ты счастливец, что приобрел их.

Особенно в Бергере ей нравилось то, что ему можно было сказать все, что придет в голову. Он посмотрел на нее и покачал головой.

— Что же получается? — спросил он. — Я проповедовал. А теперь сам должен поступать согласно своим проповедям.

— Ничего не поделаешь, Бергер.

Он опустил зеленую занавеску, отгораживая спальную нишу от остальной комнаты, чтобы сменить пакет калоприемника.

— Ты еще в надежде? — спросил он.

В их маленькой группке выработалась своя манера выражаться.

Она открыла резную мавританскую дверь в крохотный, залитый солнцем двор и придвинула к ней свой стул. Посредине двора в пересохшей земле росла олива. Два изнывающих от жажды апельсиновых деревца в кадках стояли на шатком булыжнике. Небо было густо-синего послеполуденного цвета.

Сония вздохнула, наслаждаясь синевой, зеленью деревьев, дивной погодой. В эту минуту ей было хорошо.

— Да, — ответила она. — В надежде.