Старый патагонский экспресс - Пол Теру

Дверь автобуса оставалась открытой — у нее сломался шарнир. На очередном повороте автобус накренился и задел стену ущелья. Индеец на переднем сиденье держал на коленях узел с вещами, но выпустил его на каком-то ухабе, и узел тут же вылетел в дверь.

Индеец вскочил.

— Пожалуйста, сэр! — взмолился он. — У меня там пять песо!

Это означало около пятнадцати центов. Водитель притормозил.

— И мои пожитки! — продолжал индеец.

Водитель остановился посреди дороги. Он не мог притереться к обочине: полтора метра вправо — и край пропасти. Индеец в развевающемся на ветру пончо выскочил и помчался назад по дороге.

— Пять песо! — воскликнул водитель. — Целое богатство, а? — Он дернул себя за усы, и пассажиры расхохотались. Это подбодрило водителя. — А если мы прождем его до темноты, это ничего, да? Главное найти его пять песо!

Пассажиры все еще хихикали, когда индеец вернулся. Он опустил свой узел на сиденье, примял его и уселся сверху. А мы продолжили путь через обрывки облаков, которые пропускали через себя солнечный свет, отчего все вокруг стало золотисто-желтым. Перед нами в очередной долине открылся такой же золотистый город в окружении золотых гор и полей. Это была Армения.

Армения, Антиохия, а еще подальше поселок Циркадия. Эти восточные названия казались здесь совершенно неуместными, но я так устал, что даже не особо удивлялся. Автобус въехал в город, и в темноте я с трудом разглядел большой отель в центре жилого квартала. Я попросил водителя остановиться, вышел и взял комнату на ночь. Мне казалось, что работа над дневником быстро нагонит на меня сон, но из-за разреженного горного воздуха и холодной сырости я не мог заснуть. Тогда я решил прогуляться и посмотреть на Армению.

Если бы в городе было темно или он показался мне хотя бы в малейшей степени опасным, я бы и носа не высунул в одиночку. Но улицы оказались отлично освещены, и к тому же был вечер пятницы, а суббота являлась ярмарочным днем, так что по городу гуляло множество фермеров, приехавших продавать овощи. Больше всего их толпилось у витрин магазинов, уставленных работавшими телевизорами. Я остановился возле одной такой группы. Они смотрели передачу про австралийских аборигенов. Большинство аборигенов щеголяли голыми, однако на некоторых были плоские шляпы и лохмотья, в точности походившие на наряды глазевших на них обитателей Армении.

«Эти первобытные люди…» — вещал диктор, а на экране аборигены строили свои навесы, искали под поваленными стволами личинок, ловили ящериц и жарили их на костре. По сравнению с этим поселком в Колумбии аборигенам жилось очень даже неплохо. Над Австралией светило солнце, и у аборигенов, заваливших кенгуру, был впечатляющий вид удачливых добытчиков. А потом показали их детей. Комментатор весьма высокомерно прокомментировал их состояние здоровья и их историю. Наверное, в Боготе это действительно бы показалось стоянкой пещерных людей на заре цивилизации. Но бедняки из Армении видели только наготу, обвисшие члены и плоские груди. Они смущенно хихикали. А снисходительный комментатор призывал обратить внимание то на угощение из личинок, то на навес из пальмовых листьев, то на примитивные орудия.

— Глянь, глянь! — восклицал один из стоявших у витрины. — И где же такое место? В Африке?

— Далеко, — солидно ответили ему. — Очень далеко.

Пятью минутами позже, уже возвращаясь в отель, я замедлил шаги, чтобы раскурить трубку. Я услышал кашель. Он доносился из дверей какого-то дома, кашлял ребенок. Когда кашляет взрослый, это всегда бывает редкий и раздражающий звук, но кашель ребенка кажется почему-то совершенно беспомощным и жалким. Я всмотрелся в темноту и спросил:

— У вас все в порядке?

Трое мальчишек немедленно вскочили на ноги. Самый рослый был черным и щеголял в мужском пиджаке до колен, двое других, в потрепанных майках и шортах, явно были индейцами. Они поздоровались со мной. Я спросил, сколько им лет. Мерному было десять, другим по девять лет, и один из этих малышей — я видел который — был болен и кашлял.

— Я как раз занимался арифметикой, — сказал один из девятилетних. Он показал мне клочок бумаги, покрытый аккуратно выведенными карандашом колонками цифр. — Смотрите, я сделал миллион.

— Молодец, — похвалил я. — Твой учитель будет доволен.

Троица расхохоталась. Черный мальчишка сказал:

— У нас нет учителя.

— Вы не ходите в школу?

— Ходили раньше.

— Откуда вы сюда попали?

Название деревни черного паренька было для меня совершенно непроизносимо. Он сказал, что там живут его родители, но они выгнали его из дома, потому что там и так полно детей. «Как много?» — спросил я. «Больше десяти, — сказал он. — Дом маленький, и есть нечего».

— Мои мама и папа живут в Кали, — сказал второй мальчишка. — Там мой дом. У меня там много сестер и братьев. Но только одна проблема. Мой папа все время меня лупит. Я так его боюсь, что взял и сбежал в Армению.

— А это твой брат? — спросил я.

Третий мальчик рассмеялся и закашлялся.

— Это мой друг.

— Послушайте, — сказал я. — Я дам вам денег, вы их поделите?

— Да, — сказал второй мальчик и обнял за пояс черного. — Этой мой лучший друг.

— А он? — Я кивнул на третьего.

Он был самый заморенный и оборванный, с босыми ногами. Тонкие руки поднялись к горлу в очередном приступе кашля.

— Он тоже с нами, — сказал черный. — Он хочет быть с нами. Он боится оставаться один, — однако, судя по нерешительному тону, черный мальчик воспринимал этого малыша как обузу.

Я дал им денег и еще раз попросил поделить на троих, а потом задал вопрос, хотя заранее знал на него ответ:

— Что вы здесь делаете так поздно?

— Мы стараемся заснуть, — сказал второй.

— Где?

— Вот тут, — и он махнул рукой на крыльцо, где вместо тюфяка лежала разобранная картонная коробка. Стояла сырая холодная ночь, и эту темную улочку насквозь продувал ветер.

— А что же вы едите?

— Люди дают нам еду.

— Вам лучше вернуться домой, — сказал я.

— Нет, хуже, — возразил второй мальчик.

— Мы не можем вернуться домой, — добавил черный. — Это слишком далеко и слишком трудно. Мы сможем жить здесь.

— Но это тоже трудно, жить здесь?

— Мы должны.

Было уже далеко за полночь, и из-за этих прямых и разумных ответов впору было забыть, что разговариваешь с детьми. Они уже прошли жестокую выучку на улицах и были осторожны, как взрослые, но у них не было ничего, кроме этого крыльца и куска картона. Я видел множество попрошаек в Индии с их механическими мольбами дать рупию и заученными жалостными историями. Однако индийские нищие выглядели слишком устрашающе и оставались по другую сторону языкового барьера. Моего знания испанского было достаточно, чтобы общаться с этими мальчиками, и каждое их слово разрывало мне сердце. Хотя они держались со всем возможным достоинством и независимостью, они и понятия не имели о том, как жалок и безнадежен их вид со стороны. На что они надеются, стараясь выжить на этих улицах? Несомненно, рано или поздно они погибнут, и каждый, кто посмеет указать на их маленькие тела в оправдание своего гнева, немедленно будет обвинен в сочувствии большевикам. Здесь ведь демократическое общество, не так ли? Выборы прошли не далее как на прошлой неделе, и в Боготе все наперебой расхваливали мне свою дивную и богатую страну — просто рай на земле, если быть достаточно осторожным и не подпускать к себе мошенников и попрошаек. Какой изощренный самообман и какой чудовищный способ убийства этих детей!