Семья Мускат - Исаак Башевис Зингер

Фишл услышал, как открывается входная дверь. «Адаса? — подумал он. — Или может, Шифра?» Он поднял голову и увидел перед собой какую-то молодую женщину. На плечах у нее была шаль. Знает ли он ее? Что-то в ней было неуловимо знакомое.

— Хозяйки дома нет?

— Что вам надо?

— Я работаю у вашего тестя, у Нюни Муската…

— А, понятно. Зачем пожаловала?

— Моя хозяйка хочет, чтобы вы пришли. Оба. И поскорей.

— А в чем дело? Жены дома нет.

— Хозяйка говорит, чтобы вы шли поскорей. Ей очень плохо.

— Что случилось?

— Не знаю. Ей вдруг стало очень не по себе. Сейчас ей, правда, немного получше, но…

— Хорошо. Иду.

Он оделся и вышел вслед за девушкой. Запер дверь, а ключ положил под коврик. По улице они шли молча. «Праздник испорчен, — подумал Фишл. — Что ж, ничего не поделаешь». Он испытал некоторое удовлетворение оттого, что его позвали, что он не стал еще совсем чужим в этой семье. В расхождениях между ним и Адасой Даша была на его стороне. Он шел, едва поспевая, за девушкой, а в голове у него роились странные и неожиданные мысли. Что было бы, думал он, если б он развелся с Адасой и женился на этой служанке? Скорей всего, она сирота. Была бы ему покорной женой. А что, если бы он просто попросил ее согрешить с ним? Ему стало стыдно собственных мыслей, и он попытался их отогнать, но мысли из головы не шли. Что ж, ничего удивительного, подумал он. Адаса уже несколько месяцев не сподобилась побывать в микве, очиститься. В конце концов, мужчина ведь тоже из плоти и крови.

Он торопливо шел за девушкой, та быстро шагала впереди. «Лучше идти за львом, чем за женщиной…» Ему вдруг вспомнилось это изречение из Талмуда. Они подошли к дому и поднялись по лестнице. Девушка открыла дверь и впустила его в квартиру. Стоило ему войти, как он понял, что теща тяжело больна. В нос ударил терпкий запах лекарств. Он вошел в гостиную. Посреди комнаты стоял его тесть и с отсутствующим видом курил папиросу.

— Войди. Она хочет тебя видеть. Но долго не разговаривай.

— Что случилось?

— Похоже, дело плохо.

Дверь в комнату больной выходила прямо в гостиную. Одна из двух постелей была застелена, во второй лежала Даша. Лицо у нее было бледное и пожелтевшее. Фишл еле ее узнал.

— Подойди, не бойся. — Голос у Даши был на удивление громкий и здоровый. — Садись рядом. Мне вдруг стало как-то не по себе. Сердечный приступ, наверно. Пришлось вызывать доктора Минца.

— И что он сказал?

— Не знаю. Знаю только, что нехорошо. Где Адаса?

— Когда я вернулся, ее дома не было.

— Где она?

— Пошла к соседке, мало ли…

— Дверь закрыта?

— Да.

— Запри ее, пожалуйста, на ключ.

Фишл запер дверь.

— Пойди сюда. Я хочу, чтобы ты мне кое-что обещал. Хочу, чтобы ты читал по мне кадиш.

— Но… но… вы скоро поправитесь. Выздоровеете.

— Если Богу будет угодно. Сядь ближе. Верно, ты хасид, но больная женщина — больше не женщина. Я все знаю. Адаса ступила на дурной путь. Господи, надо же было дожить до такого!

— Пожалуйста, не думайте сейчас об этом.

Из больших черных глаз Даши закапали слезы.

— Во всем виноват он. Довел меня до могилы, дочь свою погубил. Я-то ему прощаю. Но вот простит ли его Господь, знает только Он один.

— Прошу вас, теща, сейчас праздник. С Божьей помощью вы поправитесь.

— Что бы там ни было между тобой и Адасой, пообещай, что будешь по мне читать кадиш, когда я умру. В своем завещании я тебя не забуду. Завтра приведу в порядок бумаги.

— Прошу вас. Мне ничего не надо.

— Я пожертвовала ей всю свою жизнь. Днями и ночами только о ее благополучии и думала. И вот как она со мной обошлась! Мне и в могиле не будет покоя.

— Она молода. Сама не знает, что творит.

Грудь Даши содрогнулась от рыданий. Фишл почувствовал, как у него першит в горле, на глаза навернулись слезы. Он начал было что-то говорить, но тут в соседней комнате послышались поспешные шаги, в дверь постучали, и раздался голос Адасы:

— Мама, мама, впусти меня.

— Впусти ее, — сказала Даша.

Фишл подошел к двери, но руки у него так дрожали, что он не сразу справился с замком. Дверь распахнулась, и Адаса вбежала в комнату, чуть с ним не столкнувшись. В глазах ее горела ярость. Фишл подумал, что еще ни разу не видел в ее взгляде столько ненависти. Он сделал шаг назад, и Адаса бросилась к изголовью:

— Мамуся…

Даша открыла один глаз:

— Что ты хочешь? Я еще жива.

— Мамуся! Что с тобой?

— Ничего. Немного сердце побаливает, вот и все. Пройдет.

Адаса повернулась к Фишлу.

— Ступай в другую комнату, — сказала она. — Оставь нас одних.

— Пусть останется. Я его сама вызвала, — возразила Даша.

Она снова закрыла глаза. Несколько мгновений в комнате стояла тишина. Трудно было сказать, спит больная или задумалась. Но вот по ее лбу пробежала слабая судорога. Губы скривились в едва заметную улыбку. Адаса нагнулась над постелью. Взяла со столика пузырек с лекарством и понюхала его. «Хоть бы это был яд, — подумала она. — Больше я это выносить не в силах. Я во всем виновата». Даша открыла глаза, словно догадываясь, о чем думает ее дочь.

— Пойди сюда, дай мне руку, — с трудом выговорила она.

Адаса коснулась ладонью исхудавших пальцев матери. Даша хотела, чтобы дочь поклялась, что она расстанется с Асой-Гешлом. Но Адаса молчала. «Она все равно не сдержит слова, — подумала Даша. — И грехов у нее тогда только прибавится». Она задремала. Ей казалось, что комната куда-то вместе с ней улетает. «И это смерть? — удивилась она. — И этого так боятся люди? Нет, это было бы слишком просто».