Русская дива - Эдуард Тополь

Как бы то ни было, болшевский Дом творчества был «настоящим еврейским осиным гнездом», и если порой сюда залетал какой-нибудь кинематографический антисемит, то сразу видел правоту тезиса о повсеместном засилье евреев и в бешенстве уезжал — чаще всего навсегда. Потому что ни разогнать этих жидов, ни избавиться от них было совершенно невозможно — именно они были патриархами и учителями нескольких поколений истинно русских кинематографистов: от всемирно известного авангардиста Андрея Тарковского до посконно российского, земного реалиста Василия Шукшина. А потому, несмотря на самые крутые антисемитские кампании, никто уже не трогал этот заповедник реликтовых киноевреев, выжидая, видимо, когда они сами перемрут.

А они не умирали. Они грелись под болшевским солнцем, трепались, играли в бильярд, смотрели западные и советские фильмы в маленьком подвальном кинозале и покровительственно подтрунивали над своими уже маститыми учениками, которые по молодости лет бросались на каждую юбку, случайно, как Анна, попавшую на эту «земляничную поляну».

А их жены любили ездить после обеда по окрестным сельским магазинам в поисках импортной одежды. Совершенно непонятно, зачем им, объездившим весь мир, нужны были чешские костюмы, венгерские туфли и польская косметика, но то ли для развлечения, то ли в силу своей второй национальной принадлежности они любили «покупать вещи». А сельские кооперативы как раз в те годы получили от Косыгина — для стимуляции труда колхозников — право прямых торговых сделок с братскими социалистическими странами и, в обмен на трактора и меха, завозили в сельские районы кое-какие дефицитные товары. Лучшие из которых не лежали, конечно, на полках в открытой продаже, а реализовывались с черного хода, о чем Анна знала по делу своего клиента — директора магазина «Сельхозкооперация» в соседнем поселке Тарасовка. Только благодаря ее защите этот директор не загремел на шесть лет в тюрьму за «укрывательство товаров повышенного спроса».

Однако Анне не нужны были ни болгарские колготки, ни вьетнамские сандалии. На второй день пребывания в Болшеве она уже разбиралась в местном расписании, знала, когда, где и что здесь происходит на той или иной веранде, и, вежливо отклоняя приглашения Толстых, Говорухина и других сорокалетних кинольвов совершить волшебную прогулку в лес или зайти к ним в гости «на чаек», ждала своего часа приблизиться к компании престарелых классиков, где постоянно пребывал и Леонид Кащенко. Но то ли жены ревниво оберегали покой корифеев, то ли их разговоры были не для стороннего слуха, но классики никого не допускали в свою компанию на нижней веранде и даже замолкали, когда кто-то «не свой» проходил мимо. О, при этом, конечно, они были церемонно вежливы, всегда и с подчеркнутой любезностью уступали и дорогу в коридоре, и кресло в телевизионной гостиной, и стул в кинозале, но… и только!

Даже на пятый день пребывания в этом доме, слоняясь по аллеям парка, загорая, читая в шезлонге на верхней веранде какую-то муть и отшучиваясь от мужских ухаживаний, Анна, уже приходя в отчаяние, продолжала чувствовать себя тут белой вороной и не могла проникнуть сквозь панцирь отстраненности Райкина, Райзмана, Юткевича, Кащенко и K°.

Ее, Анну «Евреевну», эти евреи не пускали в свой круг, не доверяли ей, и она и сегодня была не ближе к своей цели, чем неделю назад. А время уходит, время, назначенное ей Барским, истекает. Через день он начнет названивать ей, искать ее, чтобы получить ответ… Как же ей, черт возьми, зацепить этого Кащенко, когда он опять сидит в компании все тех же Райзмана, Прута, Юткевича и Райкина, а их жены усаживаются в белую «Волгу» Столпера для очередного круиза по магазинам? Интуиция адвоката, которую профессор Шнитке называл «собачьим инстинктом», громко, как в игре «тепло… тепло… горячо…», твердила Анне, что здесь, рядом, у этих мастодонтов, которые наверняка знали композитора Барского, может лежать ключ к ее спасению. Но как ей подвалить к этим апостолам?