Китаист - Елена Чижова

В этом доме жил академик права, доктор философских наук

Адольф Отто Эйхман

(1906–1962).

Пал от лап жидов.

Шлемовидные зиганули, отдавая честь герою новой России. Какая-то желтая, идущая мимо, отшатнулась и быстрым привычным движением надвинула на лоб капюшон. Нацики проводили ее довольным улюлюканьем.

– Вы… тоже возлагали? – он спросил тихо, но эти все равно услышали. Тот, что пониже, оскалился. Блеснула золотая фикса. Он поспешил отвести взгляд.

– Не. У нас музей его. В шуле.

– А шул твой где был, в центре? Он не понял, почему Ганс, изменившись вдруг в лице, рванул вперед.

– Да что я такого-то… – он бежал следом.

– Шул – нельзя. Надо говорить: шуле.

– Ладно, – он кивнул, хотя все равно не понял. – А почему от рук евреев?

– Выкрали его. Спецслужбы ихние. – Ганс отвечал на бегу. – В Израиловке замочили.

– Так они что, у вас орудуют? А гестапо? Вроде бы всесильная организация.

– Можа, када и была. Щас – нет. Ваще мышей не ловят. В смысле ловят. Типа нас.

– Нас? С тобой?

– Ты-то тут при чем?

Впереди, за Литейным проспектом, поднимались знакомые с детства купола. Он снова пожалел, что уедет, так и не увидев их главного праздника, в котором таится сокровенный смысл темной захребетной жизни. Ее инь яо. Говоря по-нашему: квинтэссенция, суть.

– Может, зайдем?

– Тебе-то на хрена? – Ганс удивился.

– Сестра у меня… – он замялся, подбирая подходящее объяснение. – В общем, богом увлекается.

– Дак бог-то тут при чем? «Все у него ни при чем, – не то обиделся, не то разозлился. – И я, и бог».

Вдоль дорожки, ведущей к массивной церковной двери, растянулись нищие. Культяпые мужики – кто без руки, кто без ноги – глядели молча и хмуро. Бабки в драных шубах качали квелых младенцев, тянули душу жалостливыми голосами.

Он приготовился к величественному зрелищу. Конечно, не Volkshalle, но тоже, наверное, красиво…

Но внутри оказалась церковь как церковь: иконы, свечи, душный полумрак.

– Вам чо тут, сынки? – тетка неопределенного возраста преградила им дорогу.

– Нам бы, тёенька, к нему приложиться. Приложимся типа и уйдем, – Ганс ответил елейным голосом.

– А вы, голуби мои, оба-два, часом не додики? – тетка дернула углы платка, затягивая узел потуже.

– Да чо вы такое говорите! – Ганс покачал головой укоризненно. – Студенты мы, универсанты.

– Универ… чо? – она оглядела их с подозрением.

– Я из Со… – он хотел объяснить, но Ганс пнул его ногой.

– В государственном университете учимся.

– В госуда-арственном? Тада другое дело… – тетка расслабила узел и, видно, потеряв к ним всяческий интерес, направилась по своим делам.

Хор, вьющийся под потолком, запел тише, уступая высокому невнятному голосу:

– Еще молимся о богохранимой России, властех и воинстве ея…

Молодой желтый славянского типа подпевал суровым баском:

– Фюрер, ты наш великий вождь, имя твое наводит трепет на врагов…

Еще надеясь, что ослышался, он навострил уши.

– …Да приидет царствие твое, и да будет воля твоя на земле нашей и не нашей, аминь, – широко перекрестившись, желтый сломался в поясе.

– Впечатляет? – Ганс спросил шепотом. – Туда гляди.

Тонкая струйка верующих, несущих трепетные огоньки, тянулась к большой иконе. По бокам ее увивали вышитые крестиком полотенца. Почти вплотную к ней стояла двухсторонняя лесенка, похожая на детскую горку. Желтые всходили по очереди и, подтопив свечки с обратного конца, прилепляли к широкому блюду. Перекрестившись напоследок, сходили вниз.

– Святой ваш? Местный?

– Ага. Типа. Не узнаёшь? Он всмотрелся. Из простенка, озаренное свечами, как народной любовью, выступило знакомое лицо.

– Ну чо, прикладываться бушь?

– Я?!

– Ну не я же, – Ганс хихикнул.

– Погоди, погоди. А в мечетях как? Я… где-то читал, у мусульман вроде бы нельзя.

– У мусульман нельзя. А у желтых можно, – Ганс подтолкнул его в спину. – Поближе, вопщем, давай. Щас начнут.

– Возлюбленные отцы, братья и сестры! – голос священника звучал вкрадчиво, но внятно. – Слава фюреру, миновали те страшные времена, когда наша мать-церковь корчилась под гнетом большевистских гонений. Никакие бездуховные атеисты и кощунники, враги тысячелетнего православия, больше не смеют препятствовать нашим религиозным праздникам, собирающим сотни тысяч истинно верующих по всей стране. В очередной раз мы убедимся в этом послезавтра, под сенью сего праздничного храма. В День Весеннего Равноденствия – святой для нас день, когда вместе с силами родной природы, на время впавшей в зимнюю спячку, воспрянет и начнет возрождаться наш героический нем-русский Дух…