Обрученные с Югом - Пэт Конрой

— Шеба, я не вижу смысла в том, чтобы посвящать нас во все подробности ваших извращенных отношений с отцом, — возражает Фрейзер. — Мы уже все поняли. Но мы-то хотим жить и живем нормальной жизнью, среди нормальных людей. В нашей жизни взрослые не насилуют детей изо дня в день. Это чудовищно и немыслимо, и я не понимаю, какое отношение все это имеет к поискам Тревора.

— В приюте с ребенком может случиться всякое, — говорит Найлз. — Меня, Фрейзер, изнасиловали двое мужчин, когда мне не было еще и десяти лет. Я пережил это. И Старла пережила. Мы выдержали. А что оставалось делать?

— Ничего твоя сестра не выдержала! Она сломалась, Найлз. Твоя сестра — это человеческие обломки после крушения, и мы никогда не знаем, где и когда они выплывут! — выкрикивает Фрейзер.

— Мы с Найлзом прекрасно знаем, как приют может исковеркать душу ребенка, — говорит Бетти. — Мы с ним стали нормальными людьми, но это было нелегко.

— Всем спокойной ночи, — желает Фрейзер.

Мы слышим ее шаги на лестнице — она спускается с грацией спортсменки, которая остается ее фирменной чертой. Этажом ниже хлопает дверь.

— Ты в порядке, Шеба? — спрашивает Айк.

— Нет, не в порядке. Кажется, мы начинаем ненавидеть друг друга. Мне лучше замолчать. Мне очень стыдно, что отец вытворял такое со мной и с Тревором, но ведь это факт моей жизни. Никуда от этого не денешься. А тогда я даже не понимала, что это плохо. Отец сказал нам: и девочки, и мальчики должны заниматься со своим папой сексом. Чтобы отплатить ему за любовь и заботу. Кто нам мог объяснить, что это не так? Теперь я понимаю, что это патология. А в пять или шесть лет не понимала.

— Шеба! — Бетти соскальзывает с кушетки, опускается на колени рядом с измученной Шебой и берет ее за руку. — Со мной было то же самое. Меня насиловал любовник матери. До тех пор, пока не вмешалась социальная служба и меня не забрали из семьи. Я приехала в Чарлстон в том же году, что и вы с Тревором, попала в один приют с Найлзом и Старлой. Я перестала верить людям и думала, это навсегда. Никогда не выкарабкаюсь. Но мы все помогли друг другу выжить тогда. Давай покончим с этим, родная. Рано или поздно твой папаша попадет под прицел моего пистолета, и я не промахнусь. Я отправлю его на тот свет. Не сомневаюсь, и Айк, и Найлз, и Жаба поступят так же.

— Я чувствую так же, но вряд ли смогу его убить, — говорит Молли. — Мне кажется, я вообще не в состоянии убить кого-либо.

— Не оправдывайся, Молли, — отвечает Шеба. — Я тоже не смогла бы. По самой идиотской причине. Вы будете презирать меня, если я скажу.

— Ты можешь говорить нам все, — кивает Айк. — Мы не будем презирать тебя.

— Он как-никак мой отец, будь он проклят. И я родилась ненормальной — в него. Я все-таки его люблю, потому что он отец — мой и Тревора. Я хочу, чтобы он исчез, но смерти ему не желаю.

Шеба плачет, я смотрю на нее и думаю: она создала такое количество масок, за которыми прячется, что уже не может отличить их от собственного лица. Шеба — актриса, и вся ее карьера строится на присвоении чужих личностей. Я сижу здесь, смотрю на нее — она настолько убедительна, что я ей верю, хотя, возможно, она говорит неправду. Очень трудно верить женщине, которая построила себя как здание, у которого множество парадных выходов и ни одного входа.

— Что еще нам нужно знать? — Айк обводит нас взглядом. — Мы не будем тебя больше мучить, Шеба. Тебе было очень тяжело. Поверь, нам тоже.

— Зная характер своего отца, почему ты решила, что он мертв? — спрашивает Бетти. — Просто потому, что тебе вручили урну и сказали, это его прах?

— Мне сообщили в Нью-Йорке, что он умер, — пожимает плечами Шеба. — В комнате у него нашли удостоверение личности и завещание. Выдали мне урну.

— Когда это произошло?

— Несколько месяцев тому назад.

— Откуда же он знает, что ты здесь? — спрашивает Найлз.

— От Херба Каена. Он читает газеты, — говорит Молли. — Караулил возле бывшей квартиры Тревора. Тоже ничего удивительного: Лео воспел этот адрес во множестве газетных заметок о путевых впечатлениях.

— На сегодня хватит, Шеба, — говорит Айк.

— А что, будет продолжение?

— Откуда у него извращенное влечение к тебе и к Тревору? — спрашивает Молли.

— Очень просто — это игра. Игра в абсолютную власть. Власть, против которой невозможно протестовать, — говорит Шеба. — Отец называл себя хозяином, а нас — рабами. Он говорил, что это самая примитивная, самая древняя и самая увлекательная игра на земле. Однажды он сказал: «Даю слово, этой игре не будет конца». Изнасиловав меня в Лос-Анджелесе, он признался, что хотел детей только для того, чтобы было кого трахать до конца дней. «Рождение двойняшек оказалось приятным сюрпризом, — сказал он. — Двойное удовольствие».