Иерусалим - Денис Соболев

— Я не знал, что крыги умеют говорить, — сказал король изумленно, — и я не знал, что умеешь говорить ты, Джабу. Но, в любом случае, уже поздно, город осажден.

— Это как раз не проблема, Ваше Величество, — вмешался я, — Гвараса научил меня и Джабу незаметно проникать сквозь ряды губуров, а других часовых на левом фланге у драконов пока нет. Единственно, кто может нам помешать, — это вон тот зеленый гаргурбур на вышке.

Гимардус расхохотался.

— Это совершенно дурацкая затея, — сказал он, — никакой тайный отшельник, будь он хоть семи пядей во лбу, нас не спасет, но для старого солдата какой-то там гаргурбур не проблема.

Он натянул лук, и стрела, со свистом проскользнув мимо носа воеводы, пролетела над городом, стенами и долиной, и исчезла в окне сторожевой вышки, построенной драконами.

— Потрясающе, — закричал Джаба, глаза которого были значительно острее моих и к тому же гораздо лучше видели в темноте.

Я позвонил Рыжему:

— Я прочитал уже двести страниц, — сказал я, — не мог бы ты мне кратко рассказать оставшиеся одиннадцать томов?

— Это по телефону не расскажешь, — ответил он. — Приходи, выпьем.

Мы выпили, и уже через пару часов я знал об этом мире, который назывался Гудрубай, по имени пращура всех великих драконов, практически все — все, что меня интересовало.

Я пообещал помочь в строительстве или, по крайней мере, пообещал за ним присмотреть, и уже за сутки до начала игры был в лесу. Мы натащили бревен, срубили несколько сухих деревьев, разметили контуры города на верхушке холма и начали строить ворота. Между двумя деревьями на расстоянии в два с половиной метра друг от друга мы привязали длинное бревно, под ним появились контуры ворот, чуть позже — штурмовой коридор, очертания надвратной башни. Створки ворот, пока еще лежащие на земле, медленно обрастали продольными и поперечными брусьями.

— У локации очень поганое место, — сказал Гаурд, появляясь и распаковывая инструменты. — На нее будут постоянно переть.

— Не думаю, — сказал Хоблин. — На такой холм они хрен полезут.

— А место центровое, — добавил я, — так что игра постоянно будет.

— В центровом месте, — ответил Гаурд, — затрахаемся ворота охранять.

— Открывать такие ворота, — пробормотал Хоблин, выпрямляясь и почему-то вытирая топор о серые матерчатые штаны, — это по-любому хуй знает что. Потайной ход надо строить.

— Ну, блядь, Хоб, ты даешь, — ответил Гаурд. — Если подземный ход засекут, это будет полный пиздец. А вот локацию надо было уносить на хрен.

— Ну и что бы это дало? — спросил я.

— А вот помнишь, — сказал Гаурд, — эти с кораблями, ну как их там? У них еще локация была где-то на юге, совсем в ебенях. Так даже после генерального выноса, когда Гэндальф ходил Мордор выносить, им было все фиолетово. Потому что даже такой маньяк, как Арагорн, знал, что заебешься туда идти.

— Ну так это ж в книжке, — ответил Хоблин. — Ты бы еще, блин, царя Давида вспомнил.

И мы вернулись к работе.

А потом мы сидели у костра, и красные отблески плескались на траве; выпили, открыли жестянки с кукурузой и солеными огурцами.

— Как у тебя? — спросил я Тингола.

— Да ничего, — ответил он. — Правда, с соседями поругался, и с работы выгоняют.

— Н-да, — сказал я, — хреновато.

— Зато я понял, — сказал он, — смысл того, что эта гора, любая гора, именно здесь.

— И какой же?

— Это долго рассказывать, — ответил он.

Потом помолчал и все же добавил с некоторой неуверенностью:

— Ведь ты же знаешь, что у меня с дьяволом довольно сложные отношения?

— Да, — сказал я, — теперь знаю.

— Это же как у Цоя, — объяснил Тин, — через час уже снова земля, через два — на ней цветы и поля.

— А мы? — спросил я, тоже подумав.

— А мы, — сказал он, — просто этого не понимаем; нам кажется, что если мы не видим внутреннюю сторону жизни, мы с ней и не сталкиваемся. А она ведь очень страшная и совсем не прозрачная, хотя, как бы неровная, в складку.

Я посмотрел в глубь огня, потом в толщу темноты между деревьями, потом, как тогда в пустыне, на яркие бусинки звезд.

— Тин просто не понимает, — объяснила мне чуть позже Нимродель, отодвигаясь от огня, — что миров много, и при этом этот мир все же один. Нам кажется, что мы находимся на их стыке, а на самом деле, мы просто стараемся заглянуть через край, через край за их грань, а там только боль, и следы, и алмазная пыль.

— Поэтому, — добавила она, чуть подумав, — валары и выбросили туда Мелькора; видящий уже не сможет жить в этом мире.

Оказалось, что у нас нет ни одной гитары, мы еще выпили, и Нимродель выплеснула остатки своего вина в огонь; пламя окрасилось в темно-кровавый цвет. Один за одним они стали ложиться спать. Мне же спать не хотелось, и тишина ночи наполняла поляну, наполняла душу. Мы с Тинголом встали и молча пошли по тропе в сторону ближайшей стоянки, но там тоже спали, а потом еще дальше — на свет костра и звуки голосов. В локации золотых драконов пели, и мы сели на край бревна; снова глядя в огонь, я пытался вслушиваться в слова, но смысл песен ускользал от меня, в них были звезды, и любовь, и сражения — часто всерьез, иногда с насмешкой, но в тот вечер каждая песня оказывалась прозрачной и скользкой, скользящей, ускользающей, как живая рыба, их слова не связывались друг с другом, и я скользил вместе с течением звуков, иногда удивляясь тому, что слова, столь нелепые и бессмысленные, могут звучать столь прекрасно. «Прожитых под светом звезды, — сказал я себе, — по имени солнце». Но потом мне стало скучно; бессмысленность их слов захлестнула меня, как темная болотная вода. Я встал с бревна и уже один отправился в дальнюю локацию зеленых губуров, о чьем существовании мне пару часов назад рассказал Гаурд.

Ночь была прекрасна и удушлива, и одиночество нахлынуло на меня тяжелой, густой, непрозрачной волной. В глубине души что-то дернулось, вспыхнула и раскрылась пустота; «Мне не следовало столько пить», — подумал я, предчувствуя приступ тошноты, но, вопреки ожиданиям, он так и не наступил. Вместо него одиночество, густое, нависающее и тяжеловесное, столь ощутимое в своем присутствии среди людей, проявилось снова сквозь деревья ночного леса и с тяжелым гнетущим звоном стало биться о высокие чугунные стены моей души. Я замедлил шаги, остановился; «Возможно, мне стоило остаться там, где поют», — подумал я. «Почему же мне столь одиноко среди людей?» — мысленно сказал я, потом повторил то же самое вслух и сел на камень. Ночь лежала вокруг меня, бессветная и бесконечная; шорохи и шелест южной земли отражались в пустоте черного неба, шелестел кустарник. «Мне бы хотелось быть своим хотя бы здесь, в одиночестве, под черным ночным небом, — сказал я себе. — Мне бы хотелось хотя бы здесь уметь говорить „мы“». И весь шум, и вся суета последних месяцев, с их бесконечными разговорами, бесплодными поисками, людными кафе, спорами и случайными женщинами опустились на меня неправдоподобно медленной снежной лавиной, селем из ночного кошмара, холодом небытия. «Тьма, — сказал я себе, — тьма». Я долго курил, сидя на камне, задыхаясь от опустошенности и отчуждения, вдыхая остывающий, пьянящий, ослепительный галлилейский воздух. А потом все же отправился в сторону локации губуров.