Воды любви (сборник) - Владимир Лорченков

– А теперь перед нами выступит хор поэтических блядей! – воскликнул молодой человек в очках.

– Но вы особо не заморачивайтесь, это же всего лишь бляди, – сказал он.

– Как говорится, я лучше блядям подавать буду ананасную воду, – сказал он.

– А как там дальше, я уже не помню, – сказал он.

Зал, не обращая внимания на конферансье, гудел.

– Даня, Даня! – крикнул вдруг кто-то из гущи мата, дыма и перегара.

– А телки-то при понятиях? – спросили конферансье.

– Самые, что ни на есть, понятийные, поэтические, – сказал конферансье.

Ушел со сцены. Место его заняли примерно пять-десять – у присутствующих в глазах двоилось, – девушек с нервными лицами и решительными глазами. Они были бы похожи на двадцать шесть бакинских комиссаров, подумал сценарист Лоринков, не будь их на шестнадцать-двадцать меньше, будь они мужчинами, и живи они в Баку. То есть, девчонки ну никак не были похожи на двадцать шесть бакинских комиссаров. Поняв это, Лоринков покачнулся на стуле, и выпил еще водки. Девушки, взявшись за руки, стали нервно говорить по очереди.

– Если сегодня где-то зажегся свет.

– Значит его погасит Путин, – читала одна.

– Он придет, поглядит внимательными глазами палача.

– И погасит свет, – читала она.

– Путин, Путин, Путин.

– Проклятье России как Распутин! – читала она.

– Только без бороды и зовут Володя,

– А не Григорий и с бородою, – читала она.

– О, сколько крови в глазах государственных шлюх,

– Сколько муки в глазах отставных палачей, – читала она.

– То есть пардон, попутала, – сказала она под сочувственное молчание зала.

– Свет погас, мир цепенеет в темноте первобытного ужаса.

– Это Путин пришел и щелкнул выключателем, – читала она.

– Просто сделал щелк и мы все трусливо молчим.

– Пока где-то в Уренгое трахаются с нефтью нефтянники, – читала она.

– А дальше я забыла, – сказала она.

Зал зааплодировал. Крепко нетрезвый Лоринков краем уха уловил обрывки фраз.»… циальная поэзия… ули бы не… ГБ и фонд Сороса… спайка, она в трубах, а матка то совсем друго… завтра в стоке? говорят, один джинс… и лирой музу я успешно возбуждал…». Лоринков глянул на левую руку. Та сильно дрожала. Лоринков увидел, что на его руку глядит какой-то москвич в цветастом чулке на голове. Взял ножик с соседнего стола – на своем ему резать было нечего, – и пришпилил ходуном ходившую руку. Выпрямил спину. Раздул ноздри.

«Перфоманс, перфоманс, в рот», зашептались в зале.

Заговорила следующая девушка:

– Я проснулась, причесалась, поссала, – сказала она.

– Почистила зубы, вымыла руки, нанесла макияж, – сказала она.

– Выпила триста граммов кофе, снова поссала, – сказала она.

– От кофе ведь постоянно хочется ссать, – сказала она.

– Ссать и не спать, – сказала она.

– Я собрала сумку, придумала это стихотворение, – сказала она.

– Записала его на бумаге, сунула в кармашек сумки, – сказала она.

– Между прокладкой и счетом за электричество, – сказала она.

– И приехала в клуб «Билингва» читать этот стих перед пьющей публикой, – сказала она.

– Чтобы потом курить крепкие сигареты, пить кофе, слушать других поэтов, общаться, – сказала она.

– И вернуться домой на метро, – сказала она.

Вздохнула. Помолчала. Зал зааплодировал. Лоринков выдернул нож из руки и стола и осуждающе покосился на публику. Он не любил, когда поэтов перебивали.

– Зачем вы ее перебиваете? – спросил он публику.

– Она сейчас будет читать свое стихотворение, – сказал он.

– Володя, – сказала конферансье.

– Это и было стихотворение, так тебя разэтак, – сказал он.

– Это верлибр, – сказал он.

– Молдаване, – сказал он.

– Как же вы меня достали уже, – сказал он.

– Ты вымыл стаканы? – сказал он.