Sacre Bleu. Комедия д’искусства - Кристофер Мур

— О, я уверен, туда ей тоже нравится, — опять подала голос мебель. — Виляет она им дай боже.

Люсьен благородно выступил между сестрой и покупателем.

— Месье, вы говорите о моей матери!

— А я чего? Сам первый начал, — проворчал месье Фунтено.

Режин схватила брата за рукав и втащила его за полог.

— Ты зачем это, а? К тому же при покупателях?

— Извини, я все ждал, когда тебе можно будет сказать. Я не в смысле, что маман шлюха вообще, а в том, что она — та самая шлюха.

— Она может в любой момент спуститься, и если она тебя убьет, я опять спасать тебя не стану.

Режин снова направилась в булочную, но Люсьен цапнул ее за руку и развернул к себе.

— Я тебе все расскажу, если ты не скажешь маман.

— Что она шлюха?

— Что она — та женщина, которая у тебя на глазах много лет назад входила к папá в мастерскую.

Режин шлепнула брата по руке.

— Уходи, Люсьен. Ты говоришь глупости.

— А ты ее хорошо рассмотрела? Ту женщину, что была с папá?

— Нет, ты и сам это прекрасно знаешь. Потому-то Мари и полезла на крышу — заглянуть в световой люк. Но я знаю, что это была не маман. Она к бабушке тогда ездила.

— Никуда она не ездила.

— У той женщины были длинные рыжие волосы. И синее платье, которого я раньше не видела. Ты считаешь, я родную мать узнать не способна? Зачем ты мне все это говоришь, Люсьен? Я знала про папá и его шлюху столько…

— Я нашел папин дневник. Когда убирался в кладовой. Он там писал, как маман приходила к нему в мастерскую. И проводила в ней целые дни.

— Но она же терпеть не может живопись. Никогда ни слова доброго о папиных потугах не говорила. Дай мне взглянуть на этот дневник.

Вот этого Люсьен до конца не продумал. Он-то надеялся, что стоит только сказать Режин, что их мама — та самая «другая» женщина, и сестре сразу сильно полегчает. Он не ждал испанской инквизиции.

— Не могу. Я его сжег.

— Это еще зачем?

— Потому что в нем есть постыдные секреты папá и маман.

— Которые ты мне теперь рассказываешь. Я у маман спрошу.

— Нельзя. Она не помнит.

— Все она помнит. Папá в этой мастерской умер. Мари погибла, пытаясь в нее заглянуть. Ей, может, и не захочется, но она вспомнит.

— Не вспомнит. Она тогда опий принимала. Очень и очень много опия. Папá об этом и писал. Как она принимала опий и приходила к нему в мастерскую, и они там днями напролет занимались любовью. Но она ничего этого не помнит. Вот, теперь ты все знаешь.

— Маман принимала опий, а мы ничего не замечали?

— Да. Подумать только, а? Мы все время говорили, что маман безумна. А она не безумна была, оказывается, она просто одуряла себя зельем.

— И, очевидно, кувыркалась тоже до одури.

— Папá все описал в подробностях — все отвратительные мерзости, которыми они вместе занимались. Вот что ты слышала в тот вечер, когда Мари вылезла на крышу. Поэтому мне и пришлось сжечь дневник. Чтобы пощадить твои чувства, Режин. Я сделал это ради тебя.

— Чтобы пощадить мои чувства, ты решил посреди рабочего дня рассказать мне, что наша маман — извращенка и опийная маньячка, а наш папá не только этим пользовался, но и писал об этом. И вот это все должно пощадить мои чувства?

— Ты же переживала, что надо держать другую женщину в секрете от маман все эти годы, потому что переживала из-за Мари. Но видишь — ты ни в чем не виновата.

— Но и теперь, узнав правду, я должна держать ее в секрете от маман?

— Это ее ранит.

— Она затрахала до смерти нашего папá!

— Да, но это же было приятно. Ну правда, если вдуматься, все получилось очень даже мило.

— Нет. Совсем ничего не мило.

— Мне кажется, смерти папá и Мари как-то встряхнули ее, и она бросила злоупотреблять зельем. Поэтому видишь — все к лучшему.

— Ничего не к лучшему.

— Ты права, надо прикончить ее во сне. Как считаешь, Жиль поможет нам избавиться от тела? Она все-таки довольно крупная женщина.

— Люсьен, ты врешь хуже всех на свете.

— Вообще-то я больше про образы, чем про слова. Живопись и так далее.

Режин приникла к нему и поцеловала в щеку.

— Все равно очень приятно, что ты обо мне подумал. Не знаю, почему, но мне кажется, что у тебя очень добрая душа под всеми этими слоями глупости.

— Что здесь происходит? — донесся голос мамаши Лессар с вершины лестницы.

Режин ущипнула Люсьена за руку и повернулась к маме.

— Я подметала, а Люсьен мне рассказывал, как ты принимала опий и приходовала папá до смерти в мастерской.

Люсьен поежился и метнулся за полог в булочную.

— Кхм. Ага, размечтался, — буркнула мамаша Лессар.

Очевидно, между матерями и дочерями иные отношения, нежели между матерями и сыновьями, иначе Режин бы сейчас пришлось выдергивать скалку у себя из derrière.

«Что ж, я попробовал», — подумал Люсьен.

* * *

В тот вечер Анри Тулуз-Лотрек ужинал в «Прытком зайце» со своим другом Оскаром — одним ирландским писателем, который только что приехал из Лондона. Люсьена и Жюльетт Анри не видел с тех пор, как они убили Красовщика. Вообще-то после сожжения шедевров он не выносил и мысли о том, что увидит своих друзей-художников, и даже девушки из борделя не в силах были отвлечь его от унынья, кое он сам на себя навлек. Посему он залез в очень глубокую бутылку и не вылезал оттуда, покуда к нему в квартиру на butte не заявился Оскар и не потребовал, чтобы они совершили вместе обход кафе и кабаре.

Оскар — высокий темноволосый денди и раконтёр — предпочитал вообще-то кафе, а не кабаре: там можно было бурлить отрепетированными остротами так, чтобы все слышали, хотя по-французски он говорил ужасно. Но ему не суждено было упрочить в Париже ту репутацию, которую он давно уже завоевал в англоговорящем мире, а именно — самого тщеславного на свете дрочилы. Ибо за своей, похоже, первой трапезой за неделю Анри, едва ворочая языком, поведал ирландцу некую фантастическую историю, и та лишила его дара речи на обоих языках.

— Вы наверняк меня плохиш, — сказал наконец Оскар по-французски. — Никто ест таких книгá.

— Херово у вас с французским, Оскар, — ответил Анри, жуя кусок стейка с кровью. — И да, все это правда.

— Мой френч жидок и жирен, — произнес Оскар, имея, очевидно, в виду, что с французским у него все как раз бегло и разнообразно. — Но конечно бывай неправда. У меня одних ширинка. Но книгá станет вкусных. Можно я пописаю?