Тень ветра - Карлос Руис Сафон

Все утро я провел в подсобке, упиваясь мечтами и мысленнопризывая образ Беа. Я вновь и вновь видел в своих объятиях ее обнаженное тело,ощущал нежный аромат ее дыхания. Как это ни удивительно, я картографически яснопомнил все изгибы ее тела, блеск влажных губ и бархатную, почти прозрачнуюсветлую дорожку волосков, спускающуюся по ее животу, которую мой друг Фермин всвоих импровизированных лекциях по телесной стратегии называл «дорожкой вХерес».[88]

В миллионный раз посмотрев на часы, я с ужасом понял, чтоеще много времени отделяет меня от того момента, когда я смогу, наконец,увидеть Беа и вновь прикоснуться к ней. Я пытался заняться счетами,накопившимися за месяц, но шорох бумаги напомнил мне звук, с которым бельесоскользнуло с бедер доньи Беатрис Агилар, сестры лучшего друга моего детства.

— Даниель, ты что-то сегодня рассеян. Ты чем-тообеспокоен? Думаешь о Фермине? — спросил отец.

Я кивнул, сгорая от стыда. Мой друг всего несколько часовназад заплатил сломанными ребрами за мое спасение, а я думаю о застежкелифчика.

— Стоит нечистого помянуть, как он и сам тут как тут.

Я поднял глаза и увидел в дверях Фермина Ромеро де Торресаво плоти, одетого в лучший костюм, с дешевой сигарой, триумфальной улыбкой нагубах и свежей гвоздикой в петлице.

— Боже, что вы здесь делаете? Вы должны лежать впостели!

— Я уже належался. Я — человек действия. Без меня вытут ни одного жалкого катехизиса не продадите.

Фермин не собирался следовать рекомендациям доктора, онгорел желанием вновь встать в строй. Его желтоватая кожа была усеянакровоподтеками, он ужасно хромал и двигался, как поломанная кукла.

— Фермин, ради всего святого, немедленно впостель, — в ужасе произнес отец.

— И не подумаю. По статистике, в постели народу умираетбольше, чем в окопах.

Все наши протесты были тщетны. В конце концов отец уступил,потому что, судя по глазам бедняги Фермина, его гораздо сильнее самой жуткойболи ужасала перспектива валяться в своей комнате в одиночку.

— Ладно, но только попробуйте поднять хоть что-нибудьтяжелее карандаша.

— Не то что карандаша, обещаю даже ни одногощекотливого вопроса не поднимать.

Недолго думая, Фермин облачился в свой голубой рабочийхалат, вооружился тряпкой и бутылочкой спирта и устроился за прилавком. Онвзялся привести в порядок обложки и корешки пятнадцати потрепанных экземпляровдовольно популярной книги «Треугольная шляпа: История жандармерии, рассказаннаяалександрийским стихом».[89] Их доставили только этим утром.Автора, молодого бакалавра Фульхенсио Капона, наперебой расхваливали критикивсей страны. Не прекращая своего занятия, Фермин косился на меня и подмигивал,как классический хромой бес из сказки.

— Даниель, у вас уши просто огнем пылают.

— Это я, должно быть, наслушался ваших глупостей.

— Или у вас играет кровь. Когда вы с ней встречаетесь?

— Не ваше дело.

— Ой, как грубо! Избегаете острого? Сосуды расширяет…

— Идите к черту.

Как обычно, день был скучный и тянулся медленно. Одинпокупатель, у которого все было серым, и плащ, и внешность, попросил что-нибудьиз Соррильи,[90] думая, что речь идет о хронике похождениймалолетней проститутки из Астурии в Мадриде времен австрийской династии. Отецне нашелся что ответить, но Фермин пришел на помощь:

— Вы путаете, сеньор. Соррилья — драматург, а вас,может быть, заинтересует «Дон Жуан»? Там полно женских юбок, и главный геройпутается с монашкой.

— Беру.

Вечером я приехал на метро на проспект Тибидабо. В клубахфиолетового тумана от меня удалялся синий трамвай, я решил не ждать следующегои пошел пешком. Темнело. Наконец мне удалось разглядеть очертания «Ангелатумана», я достал ключ, который дала мне Беа, и отпер калитку. Запирать дверьза собой не стал, просто прикрыл так, чтобы она казалась запертой, но Беа моглабы спокойно войти. Я нарочно пришел пораньше, зная, что Беа опоздает какминимум на полчаса, а то и минут на сорок пять. Я хотел исследовать дом водиночестве, почувствовать его дух до того, как Беа придет и наполнит егособою. На миг я задержался у фонтана, глядя на руку ангела, выступающую изводы, залитой алым вечерним сиянием. Его палец походил на заточенный кинжал.Подойдя вплотную к краю резервуара, я увидел слепое бездушное лицо, котороедрожало у самой поверхности.

Ко входу вела небольшая лесенка. Дверь была приоткрыта напару сантиметров, и я забеспокоился, потому что был уверен, что закрыл ее,уходя той ночью. Замок вроде был цел, и я подумал, что просто забыл егозапереть. Легонько толкнув дверь, я почувствовал на своем лице дыхание дома,запах горелого дерева, сырости и мертвых цветов. Беа оставила несколько свечей,и я опустился на колени, чтобы зажечь одну из них, поскольку спички захватитьиз дому я не забыл. Язычок медного пламени вспыхнул в моих ладонях и бросилпляшущие тени на стены, все в слезах от сырости, на обвалившиеся потолки,растрескавшиеся двери.