Арктическое лето - Дэймон Гэлгут

Во время первой поездки в Лондон Морган столкнулся с Вирджинией. Он пребывал в угнетенном состоянии, никакой цели перед собой не видел, а потому с радостью согласился отправиться с ней в Хогарт-Хаус.

Ему стало много лучше после того, как он провел некоторое время с Вулфами в Ричмонде. Он пробыл дома всего пару недель, но уже почувствовал неприязнь к обычной английской жизни и оплакивал потерю, которую не мог назвать по имени. Он терял не только Мохаммеда, чья неизбежная смерть была, по сути, уже свершившимся фактом; он тосковал по Девасу и магарадже, а также по Масуду. Моргану на несколько мгновений показали тех «Морганов», которыми он мог бы быть, а потом лишили возможности ими стать.

Выразить отчаяние словами было невозможно. Страх отнял у него все силы – настолько, что он утратил способность говорить и писать. Вместо этого он произносил наполовину бессмысленные фразы о своей матери или Бапу-сагибе, а когда его спрашивали о жизни во дворце, единственное, что он мог вспомнить, были воробьи, летавшие по комнатам.

– Иногда я на них кричал. Один сел на электропровод и попался. Висел, пока не смог разжать лапку, а потом улетел.

Последовала минута тишины, во время которой все, несколько смущенные, смотрели на Моргана. Не желая того, Морган создал образ самого себя – маленькое беззащитное существо, подвешенное за лапку.

Это было самое трудное возвращение домой – труднее даже, чем когда он вернулся из Египта, с войны. Он замкнулся и отдалился от друзей. Люди привыкли к его отсутствию. Даже Лили оживилась только на мгновение, а потом вновь принялась рассуждать о чем-то предельно абстрактном да скорбеть по поводу своего ревматизма.

Его же собственные мысли витали далеко – в прошлом, а может, в каком-нибудь теоретически прозреваемом будущем. Морган чего-то ждал, хотя и не знал чего. Конечно же, Мохаммед умрет, но это ни на йоту не изменит английского бытия Моргана. Возможно, он думал о книге. Хотя, по правде говоря, не открывал ее уже несколько месяцев.

На прошлой неделе он пошел на важный, пусть и импульсивный поступок, желание совершить который зрело в нем долгие месяцы – в Харнхэме, в камине, он сжег все свои эротические рассказы. Они копились на чердаке годами, написанные в лихорадочные минуты, когда требовалось не столько выразить, сколько возбудить себя. Теперь такое возбуждение казалось ему скорее препятствием, чем путем к освобождению – в Девасе Морган осознал, что страсть может забить, заглушить каналы, связующие его с миром и искусством.

Но если Морган думал, что это маленькое аутодафе освободит его для работы, он ошибался. В конечном счете он еще глубже увяз в своей апатии. Не то чтобы его сознание освободилось от власти Индии; наоборот, она поглотила его без остатка. Но ведь искусство требует дистанции, которая только и дает чистоту и ясность восприятия жизни.

Морган обсудил этот вопрос с Леонардом – не сразу, а чуть позже, когда вялость и апатия немного отпустили. Он сказал Леонарду, что, наверное, ему следует бросить книгу. Ничего целостного не выходит; так, фрагмент, что фрагментом и останется.

– Вам следует перечитать ее, – сказал Леонард.

– Не вижу смысла.

– Если прочитаете, можете и увидеть. Нужно приложить усилие и закончить работу, даже если она не будет успешной; иначе как вы узнаете, что книга не удалась? Первым делом прочитайте, чтобы понять, что у вас есть.

Неудивительно, что Леонард подал именно такой совет – Морган сам думал об этом. Но приятно, когда твои мысли повторит кто-то другой, тот, кто верит в тебя.

Поэтому Морган вернулся к своему фрагменту. Оказавшемуся во всех отношениях более солидным, чем он думал. И Леонард был совершенно прав – прочитав свою работу, он ясно понял направление, в котором следовало двигаться. Больше из любопытства, чем из страсти, Морган взялся за перо.

* * *

Хотя Морган время от времени и погружался в работу над рукописью, прошло уже несколько лет с тех времен, когда эта работа была глубокой и системной. Последний раз он брался за нее в 1913 году, но с намеченного пути его отвлек «Морис». Жизнь, а потом и война взяли верх над искусством. Вернуться к роману сейчас, после всех волнующих происшествий, было труднее, но и одновременно легче, чем он себе представлял. Определенная дистанция разделяла выдуманную им историю и его собственную личность; чувства же, которые он испытывал в те времена, значительно поостыли.

Вымысел не способен воссоздать истинную реальность – он искусственен и несет слишком явные следы авторского эгоизма. Более того, изменилось его видение многих вещей, а потому первоначальная концепция романа казалась Моргану абсурдной. Его литературный идеализм иссяк. Он более не собирался с помощью слова объяснять жителю лондонского аристократического пригорода, что есть на самом деле Восток. Все люди – индийцы ли, англичане ли – отныне казались Моргану порядочной дрянью.

И его персонажи, как он теперь понимал, уже не будут милыми и симпатичными людьми. Нет, они были вырублены и вылеплены своим создателем в яростной тьме. Время от времени Моргана беспокоило то, что он стал подвержен пессимизму; он всегда воспринимал отчаяние не только как нравственный, но и как эстетический грех. В глубине души он опасался, что его мрачная серьезность будет скучна читателю, что ни один из его героев не сможет достаточно долго удержать внимание публики. А может быть, он сам хотел стать одним из их компании?

Много лет назад, когда Морган писал свои первые книги, он думал о персонажах как о некоей форме растений, воспринимая их скопление словно живую изгородь, состоящую из кустиков примерно одинаковой высоты. Ему не хватало одного-двух одиноких деревьев, гордо бросающих вызов небу. Нынешний его скепсис протестовал против этого. И чтобы как-то уравновесить свои творческие позывы и свой пессимистический взгляд на человека, Морган стал вместо разработки персонажей создавать общую атмосферу, отклоняя повествование от намеченного пути к правде. Погода, камни начинали выглядеть зловеще, хотя и не передавали всех присущих им смыслов.