Звезды, души и облака - Татьяна Шипошина

«Уже почти год я здесь. И до этого поступал два раза. Первый раз это так давно было, что ещё в детском отделении лежал. Операция будет уже третья».

Стёпка не боялся операции. Он боялся совсем другого.

Стёпка знал, что настоящий его дом — здесь. Честно говоря, он, когда попадал в детдом, всегда ждал, когда же раны снова открываться начнут. А ещё честнее, то он и не хотел, чтобы они заживали.

В детдоме было плохо Стёпке. Нравы были там жестокие, там был он слабым, презираемым. Все дразнили его, а то и били. Могли и еду забрать.

Издевались и по-другому, но об этом старался Стёпка не вспоминать — это вообще было страшно, позорно.

Ещё, как ни странно, мальчишки не любили его за то, что он хорошо учился. Как это он мог хорошо учиться — больной, слабый, всю свою жизнь проведший то в детдоме, то в больнице? Уму непостижимо!

Чем больше учителя его хвалили, тем больше не любили пацаны. Не все, конечно, не любили, а издевались — все, потому что старших пацанов боялись.

Здесь же было место, где он мог быть самим собой. И он им был. Здесь он был — свой среди своих.

Здесь он был любим уже за то, что был ходячим. И он нёс свою «ходячую» службу, нёс её с удовольствием. Он служил мальчишкам в своей палате, как служат братьям.

И он старался не думать, что будет, когда он станет старше, и его уже не смогут направить сюда. Эта тема для размышлений была ещё более запретной, чем воспоминания о перенесённых издевательствах.

Последняя тайна появилась у Стёпки совсем недавно.

Часто бывало, что Стёпка сидел на посту с медсестрой Лидой. Сидел, рассказывал ей про свою немудрёную жизнь. А Лида ему — про свою.

Муж у Лиды умер два года назад, от рака желудка. Лида мужа очень любила, и до сих пор тосковала по нему. Дочь же у Лиды вышла замуж за военного и уехала на север. Где-то там, далеко на севере, была у Лиды внучка.

Сидели Лида со Степкой, сидели, и вот однажды Лида говорит:

— А что, Степка, пойдёшь ко мне жить? Я одна, и ты один. А если приедут мои, то веем места хватит.

Так она сказала, а у Степки дыхание перехватило. Неужели? Неужели случится с ним такое, сбудется мечта, которая так далеко и глубоко лежит внутри всю его жизнь? Степка и не думал, что такое может случиться с ним! Однако Лида снова вернулась к этому разговору, недели через две.

— Я узнавала, — говорит, — просто так взять тебя — я права не имею. Никто мне не даст. Надо опекунство оформлять. Ты как, согласен?

Согласен ли он? Он не знал, согласен ли он. Замерло сердце, и не хотело отмирать. Он хотел бросится на шею Лиде, обнять её, и одновременно хотел убежать далеко-далеко, убежать, чтоб никого не видеть.

— Вот пойду летом в отпуск, и можно будет попробовать, оформить бумаги. Пока ты здесь, а потом, после десятого, можно в техникум. У нас есть рядом, как раз для тебя — финансово-экономический.

Лида посмотрела на Стёпку:

— Да ты что! На тебе лица нет! Ладно, иди пока, мы с тобой потом поговорим.

Лида сама обняла Степку и прижала к себе. Сквозь знакомые больничные ароматы Стёпка впервые ощутил особенный, её, Лидин запах, и от этого запаха на его глаза навернулись слёзы.

Слёз Стёпки не видел никто, потому что он уже бежал вприпрыжку по коридору. Чувства теснились в его груди, шумели и толкались, как дети в младшей группе.

Стёпка пробежал по коридору раз, потом другой. Потом он выскочил на лестницу и бегом сбежал вниз, а потом — так же, бегом, взлетел вверх.

Ему немного полегчало. И он подумал:

— Даже если не получится ничего — наверно, я был сегодня счастливее всех. А что будет со мной завтра — знает один Бог. Да, один Бог знает.