Токийская невеста - Амели Нотомб

— Куда мы едем? — спросила я.

— Увидишь.

Классический ответ, к которому мне предстояло привыкнуть: какой бы ни была цель наших поездок, грандиозной или ничтожной, в ответ на свой вопрос я получала неизменное «Увидишь». «Увидишь» стало его Киферой,[13]некой кочующей землей, чьим единственным назначением было задать направление автомобилю.

В то воскресенье состоялось торжественное открытие страны «Увидишь», расположившейся на сей раз в Токио, в Олимпийском центре. Выбор Ринри мне понравился тем, что, с одной стороны, выглядел вполне осмысленно, с другой — не грозил меня чрезмерно увлечь: даже под самыми благородными знаменами спортивные состязания никогда меня не занимали. Я осматривала стадион и прочие сооружения с безукоризненной вежливостью равнодушных, слушая скупые пояснения Ринри и обращая внимание лишь на его успехи во французском: на олимпийских играх по иностранным языкам ему полагалась бы золотая медаль.

Мы были не единственными влюбленными — используя традиционную терминологию, — которые прогуливались вокруг стадиона. В наших скитаниях меня умиляли «заготовленные маршруты»: японские традиции предоставляли в распоряжение парочек, соединившихся на один день или на всю жизнь, своего рода инфраструктуру, чтобы не нужно было ломать голову, как провести время вдвоем. Это напоминало настольную игру. Кто-то волнует тебя? Вместо того чтобы сидеть и размышлять полдня о природе своего волнения, веди этого кого-то на первую клеточку нашей «ходилки». Зачем? Увидишь.

«Увидишь» — самая лучшая стратегия. Ни Ринри, ни я не имели ни малейшего представления о том, что мы делаем, куда и зачем едем. Под видом осмотра каких-то сомнительных достопримечательностей мы с любопытством изучали друг друга. Клеточка «Старт» нашей «Монополии», точнее, нашей «Романополии» меня очаровала.

Ринри держал меня за руку, как каждый влюбленный на игровой доске — свою спутницу. Перед пьедесталом почета он сообщил мне:

— Это пьедестал почета.

— А, — ответила я.

У бассейна он сказал:

— Это бассейн.

— Вот оно что, — ответила я с самым серьезным видом.

Ни на какие блага мира не променяла бы я свою роль. Я ужасно веселилась и провоцировала все новые и новые откровения, направляясь, например, в сторону ринга, чтобы услышать «Это ринг», и т. д. Его пояснения были упоительны.

В пять часов я, как и множество гуляющих здесь девушек, получила гранатовое кори. И с энтузиазмом принялась грызть рубиновый лед. Заметив, что щедрых кавалеров вознаграждают за это нежными выражениями признательности, я тоже на них не поскупилась. Мне нравилось копировать поведение моих соседок.

В сумерки стало прохладно. Я спросила Ринри, что предусматривает «ходилка» на вечер.

— Что, прости? — спросил он.

Желая вывести его из затруднения, я пригласила его в квартиру Кристины. Он явно испытал облегчение, хотя и обрадовался, конечно, тоже.

В технизированной японской квартире «Увидишь» обретает черты фантастики. Едва я открыла дверь, как заиграл Бах.

— Это Бах, — сказала я.

Настала моя очередь.

— Мне очень нравится, — прокомментировал Ринри.

Я повернулась к нему и указала на него пальцем.

— Это ты.

Игра кончилась. В любви правил больше не существовало. В постели я открывала для себя удивительного человека. Он очень долго смотрел на меня, потом сказал:

— Какой красивый ты!

Опять плохой перевод с английского. Но ни за что на свете я не стала бы его поправлять. Меня никогда еще не находили красивым.

— Японки намного красивее, — сказала я.

— Это не так.

Я порадовалась, что у меня дурной вкус.

— Расскажи мне о японках.

Он пожал плечами. Я попросила еще раз. В конце концов он сказал:

— Не могу тебе объяснить. Они меня раздражают. Они как будто ненастоящие.

— Может быть, я тоже ненастоящая.

— Нет. Ты живешь, ты смотришь вокруг. А их интересует одно: нравятся ли они. Они думают только о себе.

— Большинство западных женщин тоже.

— Мне и моим друзьям кажется, что для них мы просто зеркало.

Я изобразила, будто смотрюсь в него и поправляю волосы. Он засмеялся.

— Ты много говоришь с друзьями о девушках?

— Нет. Это неудобно. А ты говоришь о мужчинах?

— Нет. Это личное.

— А японки наоборот. С парнями они такие тихони, слова лишнего не скажут. А потом все выбалтывают подружкам.

— Западные девушки тоже.

— Почему ты так говоришь?

— Хочу защитить японок. Быть японкой не так-то легко.

— Японцем тоже быть нелегко.

— Конечно. Расскажи про это.

Он умолк. Вздохнул. Я заметила, как он изменился в лице.

— В пять лет я, как все дети, сдавал экзамен, чтобы поступить в одну из лучших школ. Если бы я прошел, то потом мог бы поступить в лучший университет. В пять лет я уже это знал. Но я не прошел.

Он весь дрожал.

— Родители ничего мне не сказали. Они были огорчены и разочарованы. Мой отец в пять лет сдал экзамен успешно. Я еле дождался ночи и залился слезами.

Тут он разрыдался. Я обняла его — все его тело словно свело судорогой от безутешного горя. Мне рассказывали об этих кошмарных японских отборах, которые проходят совсем маленькие дети, уже отлично понимающие, сколь высоки ставки.

— В пять лет я узнал, что я недостаточно умный.

— Неправда. В пять лет ты узнал, что тебя не приняли.

— Я чувствовал, что отец думает: «Ничего, не страшно. Он мой сын и займет со временем мое место». Меня стал мучить стыд и мучает до сих пор.

Я прижала его к себе, шепча какие-то ободряющие слова, уверяя его, что он умный. Он долго плакал, потом уснул.

А я встала и пошла посмотреть на город, где каждый год тысячи пятилетних детей узнают, что их жизнь загублена. Мне почудилось, что я слышу со всех сторон какофонию ночных детских рыданий.

Ринри избежал общей участи, потому что он сын своего отца: вместо пожизненного страдания ему достался пожизненный стыд. А остальные, провалившиеся на тестировании, с малолетства знали, что станут в лучшем случае индустриальным мясом, как было когда-то пушечное мясо. И люди еще удивляются, что среди японских подростков столько самоубийств.