Обет молчания - Марселла Бернштейн

— Зоя родила сына! — ликовал Виктор Шон. — Мальчик… Хоть этот похож на меня, для разнообразия… Она держалась замечательно, просто… Да, да, хорошо, я ей передам, она тут рядом со мной… Не могу отойти от нее ни на минуту. Буду дома ближе к обеду, ждите.

Когда Майкл положил телефонную трубку, стрелки часов показывали четыре утра. Он поднялся в свою комнату и раздвинул шторы. Только-только забрезжил рассвет. Край неба просветлел и окрасился в бледно-зеленый цвет. Туман толстым слоем стлался по земле, деревья, точно корабли, величаво покачивались над ним. Внизу, по колено в широко разлитом туманно-молочном море, дремали лошади. По насыпной дорожке за домом прозвенел велосипед — молочник, встающий с петухами, спешил на работу. С верхнего этажа донесся шум, какое-то неопределенное движение. Она не спит. Нужно скорее рассказать ей. Он на цыпочках поднялся по лестнице и постучал. Позвал ее по имени, но ему никто не ответил. Он снова постучал. Опять тишина. За закрытой дверью послышался звон бьющегося стекла. Он пытался убедить себя в том, что, наверное, там, внутри, произошло что-то ужасное, но на самом деле он мучительно искал любой благовидный предлог, какой угодно, для того чтобы войти в комнату. В конце концов он повернул ключ и слегка толкнул дверь.

Комната была погружена во мрак, и только крошечная ванная, облицованная голубым кафелем, была ярко освещена. Посреди нее стояла Кейт, держа в руках разбитый стакан. Она только что приняла душ и еще не успела одеться. Стоя в темноте и разглядывая ярко освещенную нагую женщину, он внезапно почувствовал себя извращенцем, в эти краткие секунды он узнал, какие тайные чувства обуревают такого человека.

Ее мокрые волосы, облепившие голову, напоминали мальчишескую стрижку. Но тело ее, округлость плеч и бедер, было необычайно женственно. Рельефные бедра, плавно переходящие в изящную талию, упругая, чувственная грудь. Чуть ниже ребер — тонкая узкая линия, вырезанная в теле, беззащитный, до конца не заживший шрам. Майкл и сам не понимал, почему он казался ему сейчас непреодолимо эротичным. Этот изъян подчеркивал ее уязвимость и реальность, он делал ее досягаемой. Она опустилась на колено, чтобы поднять с полу осколки, взгляд Майкла застыл на крутом изгибе ее бедра и темно-коричневой тени промежности.

Он не смел пошевелиться. Он продолжал стоять как завороженный. Даже если бы его уход был для него в это мгновение делом жизни и смерти, он не нашел бы в себе сил, чтобы оторваться от нее. Ему хотелось любоваться ею бесконечно, наслаждаться неторопливыми движениями ее тела. Мимика и жесты способны многое рассказать о человеке. Одновременно его естество раздирали противоречивые эмоции. Глубокая неудовлетворенность собственным мировосприятием. Как всегда, его место в стороне от жизни, как всегда, он довольствуется позицией наблюдателя, не принимая в ней участия. Всю жизнь его учили, что любовь выражается единственно словами. Что-что, а красиво говорить, слава богу, он умел. На сей раз он не пожелал в выражении своих чувств ограничиться лишь словами. Ему захотелось протянуть руки и дотронуться до нее. А сделай он так, он сам не знал, чего бояться больше — ее ответной реакции или самого себя.

— Кейт, — тихо позвал он.

Странно смутившись, она выронила стакан и схватилась руками за лицо. Сдвинула локти, пытаясь прикрыть обнаженную грудь. Он понял, что он невидим ею: после яркого света глазу всегда трудно сориентироваться в темноте.

— Это я, — прибавил он.

В ее возгласе послышалось одновременно и облегчение, и вспыхнувший гнев.

— Какого черта?! — В ярости она стремительно пересекла ванную и схватила полотенце.

Он ладонью прикрыл глаза — наивный жест маленького мальчика.

— Господи, Кейт, я не хотел… Я пришел сообщить тебе о ребенке. Он родился.

С минуту она молчала, затем подобревшим, просветленным голосом сказала:

— О ребенке? Подождите секунду.

Он слышал, как она одевалась.

— Ну, теперь все в порядке. Я привела себя в приличный вид, можете рассказывать.

Все части женского тела делятся на приличные, менее приличные и неприличные.

Кейт завернулась в широкое банное полотенце, подоткнув его верхний уголок на груди. Ее лицо выражало искреннюю радость, она улыбалась.

Майкл вкратце передал ей разговор с Виктором по телефону.

— Сколько он весит? — Этот вопрос явно поверг Майкла в растерянность.

— Понятия не имею. Через… — он взглянул на часы, — пять часов Виктор будет дома. Ты сама его об этом спросишь.

С ее волос стекали тонкие струйки воды. Две или три капли упали на шею и скатились в нежную ямочку ключицы. Влага поблескивала на ее матовой коже. Она перехватила его взгляд и слабым голосом попросила:

— Не нужно, я сама.

Придерживая рукой полотенце, она опустилась на колени так, словно пыталась как можно скорее отстраниться от него, и стала собирать осколки стакана. Ощущая себя под прицелом его взгляда, Кейт чувствовала себя неловко. Вдруг она вскрикнула и отдернула руку.

Он опустился на колено и взял ее неохотно протянутую руку. Впервые он касался ее. Он увидел, как в ее глазах вспыхнуло и затрепетало удивление, впрочем, она сразу овладела собой.

Крошечная стекляшка торчала из подушечки большого пальца. Он извлек ее, с силой сдавил палец, выдавив каплю крови, и убедился, что в ране ничего не осталось.

— Нужно промыть, — сказала она.

Вместо ответа он поднес палец к губам и осторожно слизал кровь. Все это время он не сводил глаз с ее лица, ему хотелось узнать, что она чувствует, но она отвела взгляд в сторону. Она не знала, как вести себя, ни с кем прежде она не переживала такой интимной ситуации. Она вздрогнула.

— Ты не замерзла? — спросил он.

Она покачала головой.

Он осмотрел ее палец.

— Может быть, принести пластырь?

— О господи! — Она помимо воли засмеялась. — Вы, иезуиты, задаете чертову уйму вопросов.

— Разве? — Он хотел улыбнуться в ответ на шутку, но не смог.

Она находилась так близко от него, что капли с ее мокрых волос, падая, превращались в темные пятна на его пижаме. Он обеими руками сжал ее предплечья. Ее кожа была невероятной, мягкой и ровной, прохладной и нежной, как взбитые сливки.

Он двигался осторожно, все еще опасаясь встретить возмущение с ее стороны, не веря своему счастью: его не оттолкнули и не прогнали. Этого не произошло. В глянцевитой радужной оболочке ее золотистых глаз он видел собственное крошечное отражение. Словно она целиком вобрала его в себя.

Чувство, которое он питал к этой женщине, в глазах Церкви было греховным. Подобное чувство священнику полагается подавлять в зародыше. Подавлять и преодолевать. Он был не в силах это сделать. Да, правду сказать, он и не хотел. То, что происходило сейчас между ними, имело ту неизбежность, с которой нота, складываясь с нотой, образует созвучие.