Смерть меня подождет - Григорий Федосеев

-- А кто же будет работать на Становом? Тут обстановка похлеще Маи. Не получится ли так, что хвост вытащишь, а нос завязнет? Маю мы должны обследовать, это ясно, но как это сделать -- нужно еще подумать. Не наломать бы дров. О Пугачеве разговора не может быть, у него и здесь дела по горло. Речь может идти только о Лебедеве. Ты, Хамыц, подожди у микрофона, я вызову Сипотенко...

-- Я слушаю вас, -- тотчас слышится из эфира голос начальника партии Сипотенко. -- Лебедев перевалил через Джугджур, вчера был от него нарочный.

-- Сколько еще пунктов остается ему сделать?

-- Пять, работы почти на два месяца. Я протестую против его откомандирования. Лебедев должен закончить работу здесь, у меня нет запасного подразделения для его замены.

-- Не торопитесь, Владимир Афанасьевич, с протестом. Мы еще никакого решения не приняли. Лучше посоветуйте, как сделать, чтобы и ваш объект и соседний были закончены. Словом, давайте сообща подумаем над этим, а в шесть утра снова соберемся у микрофонов.

Затем я выслушал информацию главного инженера и начальников партий, принял сводки и ответил на радиограммы.

Мы с Королевым покидаем палатку последними. Лагерь спит. Груда затухающих углей прикрылась пеплом. И только седой Утук все буйствует, шумит, облизывая гладкие утесы.

В пологе кажется душно. От нахлынувших мыслей не могу уснуть, ворочаюсь. Как заманчива Мая своею недоступностью! Чувствую, как в душу вползает дьявол соблазна...

Слышу чьи-то шаги. Кто-то пригибается, поднимает борт полога. Это Трофим. Он усаживается рядом, и мы долго молчим.

-- Ни Пугачева, ни Лебедева снимать отсюда нельзя... -- наконец тихо произносит он.

-- Говори сразу, зачем пришел, -- не выдерживаю я, усаживаясь на постели. Молча смотрю на него, а перед глазами Мая, вся в перекатах, провалах... И как-то сразу, без колебаний и раздумья, приходит решение и властно овладевает мною.

-- Может, сами попытаемся пройти?

-- Боюсь, не успеем вернуться оттуда, а работы у нас здесь много, -отвечаю я, не выдавая своего решения.

-- Тогда отпустите меня с кем-нибудь. Я пробьюсь, если не на оленях, так на плоту!

Чувствую, как он рвется в этот поединок, и радуюсь за него.

-- Нет, Трофим, если уж идти на Маю, то всем.

-- Значит, вы согласны? Я сейчас разбужу Василия, вот обрадуется! -- И Трофим мгновенно выскакивает из-под полога, а брошенные мною слова: "Подожди, это еще не решено!" -- он не захотел услышать.

Итак, снова в нашей жизни перелом, крутой, неожиданный.

Все наши вчерашние планы летят в тартарары.

Утром меня будит веселая песня Василия Николаевича. Догадываюсь, откуда у него такое настроение: уже знает от Трофима, что мы отправляемся обследовать Маю.

Я лежу и снова пытаюсь прислушаться к внутреннему голосу, проверить еще раз верность принятого решения.

Прежде всего, конечно, надо посоветоваться с Улукитканом. Он неодобрительно качает головою.

-- Худой там место: прижим, шивера, кругом скалы, олень совсем пропади. Зачем тебе речка, можно кругом ходить через большой хребет Чагар, там есть перевал...

-- Но ведь нам, Улукиткан, непременно нужно осмотреть ущелье.

-- Что тебе, свой голова не жалко? Говорю, худой, совсем худой место. Там люди и раньше ходить не могу.

-- У людей, может быть, не было в этом надобности, -- пробую я возражать старику. -- А нас заставляет работа, значит, должны пройти. Только как лучше пробиться: на оленях, на плоту или на лодке?

-- Глаза человека не видели, что в ущелье летом бывает. Понимаешь?! Никто не скажет, как туда идти. Ты пойдешь, увидишь, потом нам расскажешь, -- укоризненно, сердито говорит Улукиткан.

-- А как нам лучше отсюда попасть на Кунь-Манье?

-- Назад ходи надо своим следом, через Ивакский перевал...

-- А если через озеро Токо?

-- Далеко. Там место топкий. Оленю тяжело будет, лучше тут.

После этого разговора я по радио совещаюсь со штабом и с остальными людьми. Все -- за поездку. Но в план ее вносится одна поправка: сначала я должен посетить Алданское нагорье, его южный край, хотя бы на очень короткое время, после чего можно будет полностью заняться обследованием Маи.

Приходим к решению, что Улукиткан с Василием Николаевичем и с Лихановым уйдут обратно на Зею и дальше на устье Кунь-Манье со всем нашим имуществом и оленями. Я же с Трофимом и проводником Пугачева отправлюсь к озеру Большое Токо, в партию Сипотенко и дальше на восток, вдоль барьера Станового до реки Удюм. Затем через Майский перевал, который обследовали в прошлом году, спустимся к своим. За время нашего отсутствия Василий Николаевич должен будет выдолбить лодку. В случае, если мы не пройдем на оленях по Мае, отправимся втроем по реке на долбленке.

Я сообщаю о своем решении Хетагурову.

-- Очень хорошо! -- обрадованно кричит он в микрофон. -- Когда будете на устье Маи? Разрешите встретить вас?

-- Наш маршрут по Алданскому нагорью займет не более двадцати дней. Непременно держи с нами связь. Остальное решим позже. После Маи я, вероятно, останусь на южном участке, а тебе придется перебазироваться на север. Мы еще от зимы не отогрелись, а вам, вероятно, тепло надоело.

-- Ни пуха ни пера! До свидания! -- звучит издалека голос Хетагурова.

Пугачев дает команду свертывать лагерь. Все приходит в движение: люди весело и шумно снимают палатки, упаковывают вещи, вьючат оленей. И судя по тому, с каким рвением все принялись за дело, можно легко заключить, как люди ждали этой желанной минуты.

Ко мне подошел Глеб неторопливой косолапой походкой, придающей ему забавную важность.

-- Ну, а мне куда? -- спросил он.

-- Про тебя-то, Глеб, я и забыл, выпал ты у меня из памяти, вроде как лишний, никому не нужный.

-- Оставьте меня у Трофима Васильевича.

-- У Пугачева?! -- удивился я. -- У Глухова на рекогносцировке не ужился, а тут ведь потруднее.

-- Зато денежно, -- перебил он меня обрадованно, точно вдруг сделал для себя какое-то открытие.

-- Рубль почуял, загорелся?

-- Пусть останется, -- вмешался в разговор длинный Алексей, -- узнает, почем денежки. В бригаде живо из него сырость выжмут.

-- Слышишь? Предупреждение серьезное.

-- Так уж и выжмут! -- огрызнулся Глеб на Алексея и, повернувшись ко мне, попросил: -- Пусть Трофим Васильевич зачислит.

-- Пугачев, принимай добровольца! -- крикнул я, а сам так и не разгадал, что скрывалось за его решением остаться у Пугачева. В этом подразделении он действительно узнает, почем денежки, а уж фокусничать не будет.