Моя мужская правда - Филип Рот

В первый же вечер столь неожиданно начавшегося отпуска я позвонил Шпильфогелю.

— Живу, как мафиози на покое. Без проблем и с любовницей.

— Кажется, это приводит вас в восторг, — желчно отреагировал он.

— Я ни о чем не жалею. Почему вы никогда мне не говорили о таком способе релаксации, как избиение?

— Как видим, вы открыли его самостоятельно.

Через два дня меня выловил по телефону адвокат. Нет, Иген еще в Чикаго, но звонила его жена. Морин обнаружена у себя на квартире в бессознательном состоянии, сейчас находится в больнице Рузвельта. Положение критическое, шансы невелики.

А ведь она вся в синяках, подумал я.

— Суицидная попытка?

— Похоже на то.

— Я еду в Нью-Йорк.

— Зачем? — удивился адвокат.

— Лучше уж так, чем никак. — Смысл сказанного был не ясен мне самому.

— Как знаете. Но не забывайте о полиции. (И о Валдуччи, подумал я.) Вы уверены, что поступаете правильно?

— Хочется думать.

— Ладно. Но когда придет полиция, сразу вызывайте меня. Я весь день буду дома. Звоните мне, только мне, слышите?

— Зачем тебе возвращаться в Нью-Йорк? — спросила и Сьюзен, выслушав мое краткое сообщение о последних новостях. — Зачем? Что ты можешь сделать?

— Когда она умрет, мне лучше быть там.

— Почему?

— Не знаю, но я должен.

— Потому что ты ее муж? Питер, опомнись! Тебя арестуют. Ты и одного часа не выдержишь в тюрьме.

— Кто это меня арестует? — спросил я, бодрясь, но сердце затрепыхало заячьим хвостом.

— Ты избил ее. Это было ошибкой. Но ехать в Нью-Йорк — глупость непростительная. Тут не мужская ответственность, а подростковая бесшабашность. Ребячество.

— Неужто?

— Ей сейчас нужен только врач. Более всего — психиатр. Она творит безумие. А ты играешь в рыцаря без страха и упрека. Стоит ей бросить вызов, и ты тут как тут. Но речь ведь идет не о турнире: о боях без правил. Отойди в сторону, не лезь в свалку. Господи, что происходит? Она звонит — ты снимаешь трубку. Они присылает письма — ты отвечаешь. А если она не предпринимает ничего, садишься за стол и работаешь над романом о ней! Ты ее дрессированная собачка. Ап! — и прыгнул. С ума сойти.

— Вот этого не надо, Сьюзен.

— Голова кругом, — с болью произнесла миссис Макколл. — Ну зачем, ну почему ты ее избил?

— А я думал, что уж тебе-то эта история по душе.

— За кого ты меня принимаешь? Мне эта история отвратительна. Я молчала, потому что не хотела тебя огорчать: ты ведь без ума от своего мужественного поступка. Мужественный поступок! Бить сумасшедшую, которая не отвечает за собственные слова! Какой смысл?

— Смысл в том, что у меня кончилось терпение. Чаша переполнилась. Ее личное сумасшествие сделало и мою жизнь безумной. Больше терпеть было нельзя.

— А сила воли? Ты так много говоришь о силе воли! Я даже вернулась в колледж, чтобы тебя не раздражало мое безволие. А самодисциплина? Сколько раз я слышала от тебя о самодисциплине! И вот: человек, ненавидящий насилие, цивилизованный человек, волевой, дисциплинированный превращается в неуправляемую машину для избиения невменяемой женщины. Зачем ты вообще пригласил ее к себе?

— Мне нужен развод.

— У тебя есть адвокат.

— Она не стала бы говорить о разводе с моим адвокатом.

— А с тобой — стала?

— Что ж, я рисковал. Но я готов на все, чтобы выбраться из западни, в которую меня заманили двадцатипятилетним, а теперь мне тридцать три…

— Ты сам сунул нос в этот капкан. И держишься за него обеими руками. Почему ты не бросил трубку, когда она позвонила? Почему, когда она отказалась от встречи в «Алгонкуине», не прервал переговоры?

— Мне показалось, что забрезжил свет в конце туннеля. Нет больше сил таскаться по судам и крохоборствовать над копейками, которые остаются на жизнь после всех вмененных мне выплат. Я должен Моррису уже четыреста долларов! Двадцатитысячный аванс превратился в пшик, а книга на нуле. У судьи Розенцвейга руки чешутся засадить меня в Синг-Синг[141], лишь вспомнит о моей преподавательской нагрузке в университете. Он штаны протер в судейском кресле, а широко известный соблазнитель студенток, бросивший жену, ходит на работу раз в неделю. Это ли не преступление? Они требуют от меня подробных письменных отчетов… Что толку бросать трубку, Сьюзен? От этой бабы нельзя избавиться!

— Скажем иначе: ты не можешь.

— Не могу. Она пьет мою кровь и высасывает мои деньги.

— Питер, не думай о деньгах. Сам знаешь, у меня их полно. Пожалуйста, бери сколько тебе надо.

— У тебя? Это невозможно.

— Но ведь они и не мои даже! Это деньги Джейми. Если разобраться, ничьи: его нет в живых. Ты сможешь рассчитаться с братом, вернуть аванс и забыть про книгу о нем. И о ней самой: выплатишь сразу все, что только ни назначит суд. И — прости-прощай! Пока еще не загублена твоя жизнь.

Ах, как соблазнительно. Начать сначала. С чистого листа. Уехать со Сьюзен в Италию. Купить квартиру на одном из римских холмов. Книжные полки, герань на окнах, вино в темных бутылках. Обзавестись новым «фольксвагеном», кататься по горным дорогам, и никто не будет вырывать руль из рук… Мир и покой. Gelati[142]на Пьяцца Навона. Поход за покупками на рынок в Кампо де Фиори. Обед с друзьями в Трастевере. И снова — мир и покой. Никаких истерик, склок, свар, никакой мерзости, гнусности, пакости. Работать над книгой — не о Морин. В самом деле, на свете есть много интересного помимо нее. О, какое блаженство!

— Выплаты можно поручить банку, — прорвался ко мне в сказку рассудительный голос Сьюзен, — они будут каждый месяц посылать ей чек. Тебе и думать ни о чем не придется. Смахнешь всю эту чушь, словно как крошки со стола.

— Не так-то просто, — отогнал я сладостные видения. — Существуют барьеры, через которые трудно переступить. И не забывай: Морин умирает. Может быть, из-за меня.

— Не говори так! — отчаянно воскликнула Сьюзен.

— Собирай чемодан. Нам пора.

— Но почему бы не решить хотя бы финансовую проблему?

— Мне неловко брать деньги даже у родного брата.

— Брат — другое дело. А я…

— Пора собираться.

Сьюзен с непривычной резкостью отвернулась и ушла в ванную комнату. Я, сидя на краешке кровати, прикрыл глаза и постарался ясно представить ближайшие перспективы. Чем больше думал, тем сильнее охватывала меня томительная слабость. Она вся в синяках и кровоподтеках. Они подумают, что ее убил я. Избил до полусмерти и запихал в рот таблетки. Сохраняются ли на теле отпечатки пальцев? Если да, то ситуация хуже некуда.