Maxximum Exxtremum - Алексей А. Шепелев

24.

Я лежал на диване и вдруг она прилезла с плотоядной ухмылкой и ручкой в руке. «Ну Лёш-ша-а!..» — сказала она, и потом, пущенная мною, ползая по мне, как маленькая девочка по асфальту, рисовала — только не мелками, а жирной чёрной ручкой. Вскоре на моём предплечье красовался ещё более выразительный эрегированный (не знаю, мой или чей, но сработан весьма не схематично), на ладони появилось изображение женского органа (весьма похоже на то, что я видел у неё), затем — долго и мучительно, и мне, конечно, не разрешалось смотреть на процесс — вместо майки на мне возникали всяческие её сюжеты… — трэшэтэрапия! Последние минуты она уже удерживала меня, затёкшего, силой, сидя на груди, ругаясь, щипаясь и пытаясь даже бить. Когда я наконец поднялся и подошёл к зеркалу, я обомлел. Минут десять она укатывалась, катаясь по полу и указывая на меня пальцем. Сова едва не померла в полёте. Я тоже был очень рад. Прилёг обратно, она прилезла опять и стала, водя по мне своей натруженной ладошкой, с детско-наивной интонацией пояснять: «Это пидор сосёт у двоих, а его ебут в жопу» (всё сложные композиции!), «Это собачка ебёт собачку, а вторая стоит смотрит и ждёт» (вот это, по-моему наибольшая удача!), «А это…» — ну, в общем, хватит. Какой же надо быть прирождённой дрянью!

Разохотившись, она за чаем на кухне изрисовала весь стол. «Э-эх, — причитал я, качая головой и, имитируя Дядюшку деда, бил ребром ладони по другой, — вот бы карандаш не стирался — показать бы твоей маме!.. или лучше папе?» — «Я то ладно, — ответствовала она с бахвальством, — а тебе помыться не дам». Я хотел было уж прибегнуть к некоторому рукоприкладству и нанести на ее ягодицы соответствующие свои клейма, но её осенило: а давай я тебя накрашу!

Это было долго и почти мучительно — самая блядская помада, тени на веки, тушь на ресницы («Смотри вниз, смотри как бы вбок…»), пудра, румяна, лак для волос, ярко-красный лак для ногтей… Последний штрих — натягиваю ее трусики — белые в красненьких сердечках. Она дохла. Подойдя к зеркалу, я был фраппирован пуще прежнего — на меня нагловато пялилась вполне себе смазливая проблядь — я сам бы сказал «шик» и «уть-ать»! — так вот, оказывается, в чём сила женщин — даже моя скромная жопка стала выглядеть вполне завлекательно!

Начала наряжать. Сначала облачился в платьице с кружевами (застегнуть сзади с её помощью — как это трогательно!), осмотрелся, прошёлся — ну, золотые, она просто блеск! (Моей божественной Уть-ути она наверняка бы понравилась). Потом — ваще-ваще! — вау-вау! — резиново-блестящий немецкий — и по производству и по порнушно-клипашной стилистике — плащик с молнией и вырезом где надо. Ещё напялил сапоги — из той же серии, с острыми каблуками (всё же как германцы горазды на такую продукцию — дешёвое шмотьё, а какое вызывающе-пользительное). Кое-как доковыляв до зеркала… Почти одновременно и чуть ни слово в слово мы констатировали, что если б ваша (ея) покорная служанка в таком виде вышла на улицу ловить тачку — её б отодрали прям на капоте! После был переоблачён в уже опробованный (иногда я пользовался правом носить её вещи, сообщавшие мне — не только в наших, но и в глазах наших гостей — забавно-провокативную пидореалистичность) белый шотик с яркими алыми, голубыми, салатовыми цветочками и немыслимые брильянтово-жемчужные туфли, из коих ярко-красиво торчали крашеные ноготки.

Вдруг она вспомнила, что у неё на плёнке возможно остались ещё кадра два и, долго укореняя меня на диване в «непринуждённой» позе, «запечатлела компромат» — как вы уже поняли, драгие, блядская улыбочка на мне обусловлена не её дрессурой, а врождённым, можно сказать, даром…

— Как тебя зовут? — проговорил я утрированно стилизованным голоском, забираясь на диван, по-кошачьи (как мог, конечно) изогнувшись, нависая-потираясь об ее ноги.

— Эля.

— А меня Эва. — Рот мой растянулся в профанско-плотоядной ухмылочке — вспомнилась «тётушка Эбля» (она же Эхбля) из нашей с Репой непристойнейшей «Книги будущего», выделанной на лекциях методом исправлений «по живому» какой-то детской книжицы. На её лице отразилось абсолютно то же самое.

— Можно с тобой познакомиться? — я прильнул к ее ногам и потёрся лицом по внутренней стороне ее бёдер, — познаться?

— А у тебя нет хуя? — грубым, контрастирующим с моим, тоном сказала она, и я не сдержался-таки от короткого «рыдания», — а то я смотрю телевизор, а ты будешь пытаться засунуть его мне в одно неподходящее место — есть тут один такой…

— Кто это? — неподражаемо по-шлюшьи удивилась шлюха Эва.

— О. Шепелёв.

— Свинья. — (Гладит ее ноги, подаваясь верёд, прилегая к ним туловищем, взбираясь выше.) — Я не такая, я нежная. Я очень люблю девушек. Можно я сниму с тебя трусики?

— Зачем? — деткий блядский голосок.

— Я посмотрю, что там у тебя, — такой же ответ («Ма-ам, поню-хай, мо-ю ру-ку…»!), взаимно-похотливые ухмылки.

— То же, что и у тебя.

— Я хочу сравнить наши письки… — тем же детским голоском, даже совсем по-ультрамладодетсадовски прикартавливая, и как бы голос за кадром: — Обычное в таком возрасте детско-девчачье любопытство…

Ты хочешь сравнить их ртом? — с придыханием, словно захотев перещеголять, скинула не два, а даже три десятка годков, но тоже не удержалась добавить замечание от взрослого автора: — Мне что-то кажется, Эва, что ты сосёшь всё вподряд.

И тут уж она добралась ртом до ее трусиков и, понюхивая и покусывая, ухватилась зубами за резинку и почти без помощи подружки умудрилась стащить их.

«18+»: поднималась всё выше и выше, целуя осторожно, чтобы не испачкать помадой, всё больше работая язычком.

Было неплохо, только некоторое щетинки — жёсткие, почти как у меня на скулах. Недавно при купании я попросил её побрить там, она немного поломалась, потом много намылила и немного попыталась, а потом раскорячилась в ванне, вручая бритву мне — сама она смогла только так называемую область бикини, а волоски, тоже довольно жёсткие (а я-то думаю, обо что я всё время так чиркаю!), вросли даже и в самоё центральные нежные складки… «Осторожней, Лёшь», — только и пролепетала она, выгнувшись предо мной на дрожащих от напряжения ногах своих. Бритва очень острая — и я был польщён её доверием, хотя всё понятно и с прагматической точки зрения: во-первых, этот участок ее плоти уже всё равно что мой собственный, а во-вторых, ей самой просто неудобно…

— Ты красивая, Эля, а я?

— Ты тоже, — «застенчиво» пролепетала она, и тут же добавила: — но по-моему, ты бородатая свинская шлюха — кого-то ты мне напоминаешь — О. Шепелёв тебе случайно не родня?

— Ой, что ты! я бы даже ни за что на свете не согласилась хоть раз с ним задуться!

Она подгыгыкнула. Между тем милашка Эва наползла на неё и непонять откуда взявшимся прибором легко и приятно овладевала подругой в первопристойной позиции. В области ртов вовсю шла непристойнейшая чмоко-размазня, языки тоже выделывали что-то по-лесбийски недетское. Всё-таки образ действует!

— Ты что делаешь, блядина! — ты накончала мне на новое покрывало!