Рыцарь ночного образа - Теннесси Уильямс

— Продолжайте. Он приблизился к вам? Да или нет?

— Я снял с себя всю одежду.

— С намерением иметь сексуальные отношения с самцом пумы в джунглях?

— Ветер, холодный ветер поднялся в джунглях, когда я лежал там голым. Потом — страх! Пума была не в клетке. Я начал шарить вокруг себя и бесшумно, как только мог, прикрыл себя опавшими листьями, и лежал под ними, свернувшись и дыша тихо, как только мог. Но лесной ветер усилился и сдул все листья, и потом, потом —…

— И потом?

— Я почувствовал тепло, и знал — оно означает, что пума близко и уже бесполезно прятаться. Я вытянул тело, руки, ноги, все. Что-то начало гладить меня, точнее, лизать. Я знал, что это был язык пумы. Пума вылизывала меня, как все животные вылизывают своих детей. Она начала с пальцев ног, а потом язык поднимался все выше и выше, пока —…

— Она лизала ваш пах?

— Да! И я испытал, испытал оргазм и проснутся.

— Сон повторяющийся?

— Он снова приснился мне вчера. Это может быть связано с —?

— Связано с чем?

— С фотографией, которую я вырезал из газеты.

Дрожащими пальцами он достает вырезку и передает ее врачу.

Фотография Олли из газеты. Над фотографией заголовок: «ПРИГОВОРЕННЫЙ ОТКАЗЫВАЕТСЯ ОТ УТЕШЕНИЯ ЦЕРКВИ».

— Я вложу это в ваш формуляр. Я понял.

— Нет, нет, пожалуйста, я хочу чтобы вы вернули ее мне.

— Вы хотите продолжать видеть этот детский сон?

— Я хочу навестить этого молодого человека до казни и предложить ему, уговорить его получить единственное утешение, которое ему осталось — веру!

Камера. Олли в трусах сидит на уголке своей койки, когда в камеру впускают нервничающего, сильно потеющего но ухоженного молодого студента. Посетитель хрипло дышит.

— Я могу… извините… мне можно, присесть куда-нибудь?

— Садитесь на этот стул.

— О да. Спасибо. Благодарю вас.

Студент садятся и немедленно вынимает из кармана бумажную коробочку с таблетками, достает несколько белых таблеток и бросает их в рот.

— Я пришел, чтобы увидеть вас.

— Я так и думал. Что у вас в этой коробочке?

— Таблетки… от состояния.

— Какого состояния?

— Небольшого… повторяющегося… сердечного расстройства.

— А…

— В этом состоянии у меня рот очень сильно пересыхает. Можно мне немного воды?

Олли наливает в эмалированную кружку из крана в углу камеры.

— Спасибо.

— Вам незачем шептать. Охранник в самом конце коридора. Что вас заставило прийти сюда?

— Э-э… просто хотелось поговорить, — все еще шепотом.

— Мне нечего сказать, кроме того, что мне сказали — завтра я иду.

— Идете куда?

— На электрический стул.

— Ох… Нужно одну-две минуты, чтобы мое состояние… э… пришло в норму.

— Разрешите посмотреть на коробочку с вашими таблетками.

— В такую жару, как сегодня, нельзя держать их в кармане рубашки. От пота коробочка размокает, и таблетки слипаются.

— Я постараюсь… запомнить в будущем.

— Могу я… мне бы хотелось… прочесть вам что-нибудь.

— Что?

— Двадцати первый псалом.

— Я же сказал — больше никаких капелланов.

— Я не капеллан, я семинарист. И я, должно быть, чужд вам со своим сочувствием ко всем непонятым в мире.

— О, вам приходится сочувствовать многим.

— Да, да… боюсь, что так. Вы готовы к завтрашнему дню?

— Я не готов сесть на такое горячее сиденье, но какая разница — оно уже готово для меня.

— Я говорю о вечности, что ожидает нас всех.

— Она может позволить себе ждать довольно долго. Вечность. Человек не может ждать так долго. Или может? Нет, не может. Особенно, когда назавтра у него назначено свидание с неким интересным стулом. Не послезавтра, а рано утром — завтра. Посмотрите. У меня сотоварищ по камере.

— Вы имеете в виду меня?

— Я говорю о мухе, которая жужжит вокруг нас. Перед ней разворачивается вечность — более длинная, чем передо мной. Смешно?

— Вы не возражаете, если я прихлопну ее журналом?

— Возражаю. Муха в качестве сокамерника лучше, чем никого. Я вот что вам скажу. Мне здесь одиноко, и одиночество не уменьшается, а растет и растет. Оно достигло уже размеров горы и лежит на моих плечах.

— Вы позволите мне дать вам крест, чтобы вы могли надень его?

— Очень мило с вашей стороны, но у тюремного капеллана уже есть крест.

— Пожалуйста, возьмите его у меня. Мне хочется дать его вам. После этого его вернут мне. Если я попрошу. Посмотрите. Это золотой крест с аметистом в центре.

— Я бы взял его, если бы мог заложить, но за предложение спасибо.

— Этот наш мир —…

— Это не мой мир.

— Этот наш мир, ваш, мой, каждого — это преходящее существование — это только порог, первый шаг к чему-то необъятному вне его.

— Да. Смерть необъятна, но это первый шаг только к грубо сколоченному ящику из неотесанных сосновых досок.

— Попытайтесь встретиться со Спасителем в состоянии умиротворенности. Вы все еще держите в руках мои таблетки.

— Все таблетки слиплись в тесто. — Он бросает коробочку студенту, но она падает на пол.

— Я возьму немного этого теста мизинцем, и —…

Он так и делает, Олли подает ему еще одну кружку воды.

— Да. Спасибо. Очень горькое тесто… Вы сейчас перед лицом последнего и самого главного события.

— Чушь.

— Поверьте мне.

— Я был боксером. Хорошим.

Он продолжает с печальной, спокойной улыбкой, которая всегда сопровождает это заявление.

— Я был чемпионом Тихоокеанского флота в легком весе. А потом потерял руку.

— Может быть вы заблуждались?

— Нет, я был чемпионом — пока не потерял руку.

— Я думаю, что вы заблуждались, не знали этого и упорствовали в своем заблуждении.

— Не я вел машину. Я кричал парню, который был за рулем: «Тише, тише ты, сукин сын!» Мы въехали в тоннель. Тоннель моей жизни. Парень за рулем был пьян. Не мог вести. И в тоннеле нашей жизни произошла катастрофа. Катастрофы никогда не бывают праведными. Челюсть у меня отвисла. Как у щелкунчика. Я выжил. Какой ценой выжил? Боксер с оторванной рукой. Все хорошо. То есть, все плохо. Можете вы объяснить это мне?