Последний солдат империи - Александр Проханов

Вода плескалась о борт Мавзолея. Он был как пирс, от которого навсегда отчалил последний корабль. Белосельцев увидел, как солдаты почетного караула воздели на плечи карабины с голубоватой сталью штыков. Повернулись разом в одну сторону. Двинулись, выбрасывая вперед журавлиные тонкие ноги. Оторвались от земли и некоторое время парили в воздухе, отсвечивая синими огоньками штыков. Покрылись перьями, превратились в красных журавлей и, качнув ногами, вытягивая их вдоль хвостов, полетели над площадью, пропадая из вида.

Белосельцев шел по брусчатке, по темной ряби, в которой застыл окаменелый ветер истории. Прощался с красой и могуществом, которые любил, которым поклонялся, с которыми прожил свой век. Его святыни гибли. Вместе с ними погибал и он сам. И никакая сила и чудо не спасут его от погибели. Почувствовал внезапную слабость, подобье обморока. Опустился на колени посреди площади. Припал губами к брусчатке. Поцеловал камень, как целуют холодный лоб родного покойника.

Он вернулся домой под трель телефона. Маша спешила к нему. И ее приближение он чувствовал как погибающий в горах десантник, к которому спешит вертолет. Она появилась на пороге, овеянная сиреневыми сумерками города. Светилась, как светятся в темнеющем воздухе вечерние цветы, золотые шары, источая свой чудесный внутренний свет.

— Где же ты был столько дней?.. Как ты мог не звонить?.. Ты избегаешь меня?.. Ты меня разлюбил? — она отстранялась от его объятий, заглядывала в его похудевшее, покрытое загаром пустыни лицо. — Где ты был две недели?

— Понимаешь, это трудно тебе объяснить... Не все могу рассказать... Я был на задании... В том мистическом парке, в магическом саду, где каждое дерево, каждый куст и цветок, — это подвиг разведки... История тайного ордена, изложенная языком деревьев и трав... Это может понять посвященный и та загадочная волшебная белка...

— О чем ты, милый? — недоверчиво улыбалась она.

— Та военная мегамашина у белорусского хутора, из которой, словно дух войны, излетал худенький хрупкий полковник... Мне сказали, что эта машина таит в себе Русское Чудо, возможность Русского Рая... В синем пруду станет купаться красный божественный конь, золотой райский всадник... Но вместо него из машины вырвался Конь Блед, страшная костяная старуха с косой... Промчались по черному пруду...

— Ничего не понимаю, мой милый... Какая старуха?.. Почему с косой?.. Где ты был все эти недели?..

— Мне казалось, мы строим Царство Разума, возводим Города Будущего, исполняем их по чертежам Кампанеллы, по заветам Платона... И вот, представляешь, там, где реакторы на быстрых нейтронах, где райские кущи в пустынях, где свободные сильные духом люди, вдруг все повернулось вспять... К раннему неолиту и бронзе... К стенобитным машинам... К косматым колдунам и шаманам...

— Тебе плохо?.. У тебя жар? — она трогала его лоб узкой теплой ладонью. Проводила ему по бровям, стараясь прогнать наваждение. А он чувствовал, что его сотрясает озноб, бьет колотун, какой бывает, когда с мороза, остыв до костей, входишь в натопленную избу.

— Этот белый космический голубь, великолепный, как ангел... Ничего нет прекрасней... Города на орбите... Без бремени тяжести... Русская мечта о бессмертии... Миллиарды воскрешенных людей... Эскадры космопланов расселяют их по орбитам... Господь творит воскрешение руками и любовью людей... Я видел, как он взлетел, как обогнул нашу Землю... Вернулся, божественно-чудный... Я в него заглянул, а там гроб, полный червей... Доставил из Космоса весть — червивый шевелящийся гроб...

— Перестань... Посмотри на меня... Я должна тебе что-то сказать...

— Я был в пустыне и слушал, как взрывная волна облетела три раза Землю, и в расплавленной магме застыла мелодия Гимна... Здесь, в Москве, я наблюдал, как шлепала мерзкая жаба, и памятник Достоевскому не был допущен в колонну...

— Перестань, ты бредишь... Я хочу тебе что-то сказать...

Он не мог остановиться. Его сотрясало. В нем бушевали сорванные материки, двигались исполинские горы, шагали огромные памятники, и странная женщина с рыбьим хвостом плавала в стеклянном аквариуме, прижимала к стенке расплющенные розовые груди.

— Я видел, как уходили из Москвы тараканы, на северо-восток, как указал им вермонтский изгнанник... Тот худой человек, бежавший по Малой Грузинской, с зачитанной книгой Бердяева.... Я должен был все осознать...

Она схватила его за плечи:

— Ты сошел с ума... Посмотри, это я... Должна тебе что- то сказать...

— Ты не поверишь, эта битва с грибом, взращенном на чайных опивках... Он и был искусственный разум, который управляет подкопом... Я его обнаружил в туннеле, где катила телега... Кто-то лежал под рогожей... Я спросил: «Кого ты везешь, мужик?» — «Грибоеда», — ответил мужик....

— Милый, все это бред... Сон наяву... Ты измучен... Жизнь не такая... Один поворот зрачков, и совсем иные видения... Посмотри на меня, это я... Послушай, что я скажу...

— Эти дыры в Кремлевской стене... Гибель красных богов... Я весь изорван, весь пуст... Они из меня излетели... Зачем теперь жить?..

— Только теперь и жить, мой милый, когда они излетели... Посмотри на меня... Я твоя женщина... Беременна от тебя...

— Что? — сказал он, слыша, как проваливаются в преисподнюю громадные горы и памятники и затихает гром камнепада. — Что ты сказала?

— Я твоя любимая женщина. Люблю. Беременна от тебя.

Он смотрел потрясенный. В наступившей вдруг тишине сильно стучало ее сердце, к которому он припал. В комнате, где не был зажжен огонь, в зеленоватом пятне на стене хрупко темнела тень цветка, который он, поджидая ее, поставил в узкую вазу.

— Боже мой, — сказал он. — Боже мой...