Крокозябры - Татьяна Щербина

Прошло несколько лет, и Мефистофель с сыном из нехорошей квартиры уехали, впоследствии получив всю трехкомнатную коммуналку в свое распоряжение. А отчим попросил меня сдать освободившуюся квартиру одной девушке, подруге его знакомого. Девушка приносила раз в месяц деньги, я и сама начала зарабатывать — так что могла слезть с родительской шеи и давать иногда деньги на сына. Отношения с мамой были ровно теми же, что всегда, с неожиданными перепадами, мама с отчимом скандалили почти ежедневно, но у меня появилось преимущество: я стала взрослой. А значит, равной. Мамин изъян — плохой характер (а есть ли сейчас люди с плохим характером или они перевелись?) компенсировался не менее крупным недостатком отчима: он был патологическим бабником (кажется, и их больше нет, не считая маньяков-педофилов). Во всяком случае, он считал, что должен терпеть ураганы с маминой стороны, поскольку сам никогда не расставался со списочком проституток, сделанным в виде шпаргалки, и день, прошедший без какой-нибудь такой особы (в плюс к «долгоиграющим» связям), воспринимался им как потерянный. Отчим считал, что терпеть маму может только человек, как он, которого «задаром» тоже терпеть никто не станет. Вроде как баш на баш. У самого у него характер был хороший. Мама, правда, отнюдь не была Пенелопой. Всякие морально-нравственные строгости касались только меня, взрослые жили без ограничений. Но вот и я взрослая, никто мне больше не указ. Маму раздражала моя распутная жизнь, но поди теперь читай мне нотации.

Меня можно было только выставить из дома, что мама однажды, в очередном приступе ярости, и сделала. Идти мне было некуда, поскольку нехорошая квартира была сдана. Жилица, представлявшаяся как музыкальный воспитатель в детском саду, сказала, что предупреждать надо за месяц, имела право, так что мне надо было проболтаться этот месяц у кого-то из друзей.

Случайно вышло так, что мне позвонила женщина, виденная мною доселе лишь однажды. Известный диссидентский поэт и мой друг привел меня в ее огромную двухэтажную квартиру по соседству с классической, булгаковской «нехорошей квартирой». И вот эта женщина звонит мне и просит прийти к ней на вечеринку, а она постоянно устраивала приемы (у нее был салон), с тем, чтоб я переводила ее гостям-французам. Знание французского языка было редкостью по тем временам. Я отказалась, простодушно объяснив, что мне не до приемов — надо искать жилье. Неожиданно она пригласила меня пожить в ее хоромах. А я, будучи еще только начинающей взрослой, согласилась. Никогда не разговаривайте с неизвестными! Конечно, и бабушка говорила мне то же самое. И если б она могла предположить, что меня позовет к себе жить незнакомка, она бы обязательно наставила меня: не ходи. Но она такого предположить не могла.

Сперва я была в восторге: хозяйка уехала отдыхать, я была одна, звала всех друзей поглазеть на диковинную квартиру в центре Москвы, увешанную картинами современных левых художников, но постепенно я узнала, что салон этот — заводь КГБ и для того существует, чтоб держать творческую диссидентуру вкупе с окучивающими ее иностранцами под колпаком. Так получилось, что узнала я это не только из рассказов-домыслов друзей, но и из первых рук: от родного брата хозяйки этого дома, приехавшего из другого города по личным делам. Он и поведал мне историю о том, как его сестру завербовали, оставили ей наследственную мегаквартиру и субсидировали салон с роскошными приемами, которые одинокая безработная женщина, конечно, не могла осилить.

Мне стало не по себе, а уж когда хозяйка вернулась и я попыталась быстро распрощаться, настал настоящий ужас. Меня не выпускали, от меня требовали соучастия и, конечно, подписания компромата на самое себя. Я вела себя как партизан на допросе и обдумывала варианты бегства. В какой-то момент то ли меня, то ли телефонный аппарат оставили без присмотра, и я поняла, что у меня есть шанс сделать один-единственный звонок. Кому? Я набрала номер зав. отделом искусства «Литературной газеты». Знала я его едва, но у него была репутация честного человека, это было как раз то, что нужно: представитель прессы (или что то же — власти) и честный человек. Он сможет пройти со своим удостоверением через охранника, решила я, и не откажет помочь в беде. Я оказалась права. Он пришел и вывел меня из страшного места. Мы шли по Садовому кольцу, у меня дрожали колени, меня бил нервный озноб. Дошли до нехорошей квартиры, где он меня и оставил. Его звали Александр Иванов, он был тезкой известного пародиста из той же газеты.

В нехорошей квартире меня встретили виденная уже мною «музвоспитательница детского сада» и еще одна девушка. Они были моими ровесницами, чуть старше. Выяснилось, что в квартире они живут обе.

— Чайку, — предложила моя знакомая.

— Разве так надо хозяйку встречать? — шикнула на нее другая. — Доставай коньяк и черную икру.

Я увидела, что в квартире стоят картонные коробки с коньяком, икрой, сигаретами «Мальборо», и после недолгого разговора девушки решили, что нет смысла строить из себя музвоспитательниц. Они были валютными проститутками. Я пришла в неописуемый ужас и по своей какой-то еще детской глупости сказала, что прошу их немедленно покинуть квартиру или я позвоню в милицию. Они расхохотались.

— Да мы тебе сами милицию приведем. А жить будем здесь столько, сколько нам потребуется. Иначе мы тебя просто за решетку упрячем, нас тут КГБ охраняет и, если что, живо тебя отсюда вышвырнет.

Первое время я кочевряжилась. Каждый день спрашивала, когда они свалят, и пыталась распоряжаться своей квартирой как собственной. Но мне была выделена лишь моя традиционная детская (а потом детская сына) комната.

— К тебе тут диссиденты ходят, книжки запрещенные носят, так что сиди тихо.

Они продолжали угрожать, и с каждым днем их угрозы обретали реальные черты. К ним в гости ходили их компаньоны — большие начальники и по совместительству бизнесмены, хотя такого слова не существовало, а само явление не достигало поверхности жизни.

Однажды они взяли меня с собой в магазин, за продуктами. Пришли со служебного входа в Елисеевский к дружку — директору этого магазина, вскоре расстрелянному. Так уж получилось: отоваривались у него с черного хода все, от дочери Брежнева и членов Политбюро до боссов помельче, вплоть до обслуги, до моих проституток. А нельзя при самодержавии допускать крепостных девок до барского стола. Тут был парадокс: само время, давно многолюдное, открытое, отторгало самодержавие, и как ни зашторивался, ни отгораживался круг избранных, его размывало. В технологичный век железные занавесы — не преграда. Наверное, не понравилось жене какого-нибудь начальника, что она сталкивается в дверях с проститутками, вот и расстреляли «демократичного» елисеевского торговца.

В дверях проститутки встретили приятеля — механика с ЦКовского автосервиса. Обменялись приветствиями, с тем чувством собственной значимости, которое сегодня присуще жителям телеэкрана. Механик был одет как иностранец, сел в свой иностранный серебристый кабриолет и уехал. В тогдашнем контексте он смотрелся инопланетянином, умчавшим на летающей тарелке. Я почему-то не встречала до того момента таких людей и таких машин, хотя они, по идее, должны были ездить по московским улицам.