Голоса Памано - Жауме Кабре

– Дай мне еще немного посмотреть, ну…

– Жауме…

– Ну одну только минуточку!

Мужчина дал сыну легкий подзатыльник и с суровым выражением на лице оттащил его от памятника, говоря пошли, пошли отсюда, и ребенок подумал какая все же жизнь несправедливая штука, я всего лишь хотел еще немного посмотреть на буквы, которые сам выгравировал; отец дурак, что ли?

Поверх плеча сеньора Валенти Ориол увидел, как с тыльной стороны к памятнику подошли двое мужчин, одетые как Пере Серральяк и с такой же корзиной; они присели на корточки, словно собираясь в последний момент что-то подправить на монументе.

– И где мы ее поместим?

– Что ты имеешь в виду?

– Фреску.

– А. – Придумывая на ходу: – Ну, например, в мэрии Сорта, в зале заседаний.

– Или в Торене.

– Ну или в Торене, почему бы и нет?

Похоже, они закончили, сказал себе Ориол, видя, что двое мужчин встали. В этот момент, несмотря на явный интерес к теме фрески, Валенти прервал беседу и отошел от памятника, поскольку гражданский губернатор знаками давал ему понять, что уезжает. Так Ориол неожиданно остался перед памятником без своего собеседника, мечтая, чтобы и другие люди вокруг исчезли: проваливайте отсюда, отправляйтесь пить вермут куда-нибудь подальше. Внезапно пошел дождь, люди стали расходиться, центральная часть площади постепенно опустела, и Ориол нелепо застыл в полном одиночестве перед каменным изваянием: только он, камень, воспоминания и бомба. Он отступил на несколько шагов, намереваясь бежать, но наткнулся на треногу фотографа, которому было поручено увековечить важный момент в жизни городка; засунув голову под черную тряпку, тот наводил фокус на только что открытый памятник. На площади почти не оставалось людей, когда сильнейший, оглушительный, мощный взрыв потряс городок и расколол памятник павшим героям на пять частей, превратив его из только что открытого в только что развалившийся. Один из кусочков грубоватого, но весьма выразительного изваяния угодил прямо в сердце незадачливого фотографа, который тем не менее успел сделать последний в жизни снимок. Бег, суета, панические крики, яростные вопли, вспышки гнева, черт бы побрал этих маки, которых не существует, будь проклята мать, что их породила; и Ориол стал кричать, указывая в сторону дороги и реки, сюда, сюда, вот они, и вооруженные мужчины последовали за ним в поисках виновников столь ужасного преступного теракта, случившегося вопреки тому, что Господь Бог наш всегда с нами. Моя безымянная доченька, в какой же страшный мир мы тебя впустили! Ведь там действительно мог пострадать любой случайный прохожий. Несчастный Перет из дома Молинер, погибший на месте в момент вспышки своей камеры, еще долго лежал на плитах площади в ожидании судей, судебных медиков и коллег-фотографов из полиции. Пятьдесят девять процентов были немедленно отправлены по домам под лозунгом здесь ничего не произошло, вы же понимаете, всегда найдется парочка недовольных, не волнуйтесь, а Вентура, мать несчастного семейства, прятала торжествующую улыбку, поскольку была уверена, что сегодня она и ее Жоан оказались в одно время в одном месте.

Двумя часами позже, когда солнце благоразумно решило скрыться за вершинами Тоссал-Рой и Тук-де-ла-Комета, на Главной площади воцарилось спокойствие; здесь разместился взвод солдат, которые были полностью сбиты с толку противоречивыми приказами белокурого капитана, громко пререкавшегося с Валенти Таргой и остальными участниками властного ансамбля, слегка осиротевшими после стремительного бегства гражданского губернатора, продиктованного соображениями неукоснительного соблюдения безопасности государственного чиновника столь высокого ранга: как можно скорее предоставьте мне конкретные результаты расследования, и чтобы они были у меня в кабинете не позднее завтрашнего утра. Алькальд Сорта ругал всех на чем свет стоит (надо же было такому случиться в присутствии гражданского губернатора) и мечтал содрать шкуру со всех маки, какие только есть во вселенной; пока же он остался один на один со своим горем перед скромным, но великолепным, грубоватым, но весьма выразительным разрушенным монументом, в то время как люди Валенти, коротко допросив Серральяка, который был крайне возмущен тем, что бандиты разрушили главное произведение его жизни, пытались с его помощью выяснить, кто, когда и как начинил этот проклятый камень какой-то хренью, словно петарду на Иванов день. Это могло случиться, только когда я ушел.

– А откуда нам знать, что это не ты заложил бомбу еще раньше?

– Если ты еще хоть раз посмеешь намекнуть, что я…

– Посмотри, – сказал Валенти Ориолу. – Может быть, тебе это пригодится для фрески, ведь никогда не знаешь…

– Какой фрески?

– Ну, которую ты собираешься написать в мэрии.

Доченька моя, я… Я сказал, что расскажу тебе все как есть, и именно это я и собираюсь сделать. Если бы я отказался с ним сотрудничать, то, возможно, сейчас был бы уже мертв. Но ведь с тех пор я практически и не живу вовсе. Похоже, несколько часов назад патруль задержал мужчину, который занимался тем, что по ночам подавал световые сигналы со стороны перевала Канто, в окрестностях холма Эмбонуи, или еще выше, с вершины Торрета-де-л’Орри. Они выслеживали его уже несколько дней, а о его существовании стало известно за несколько недель до этого, хотя жандармы и не знали, в чем конкретно состоит его деятельность; ему все время удавалось улизнуть из-под самого их носа, не оставив никаких следов. Пока донос недовольного соседа и авария, случившаяся с мотоциклом, на котором он перемещался, не позволили им схватить его. Речь шла о мирном крестьянине, жителе Рибера-де-Монтардит, коллаборационисте, красном, предателе, республиканце, педерасте, каталанисте, коммунисте, сепаратисте, жидомасоне, который, когда было нужно, отправлялся в назначенное место, откуда ровно в одиннадцать часов посылал два световых сигнала, или три, или, да хранит нас Бог, целых пять отчаянных сигналов, полагая, что холод и страх, которые он испытывал, пойдут впрок другому такому же трусу, как он. Он служил маяком у мерзких маки целых пять месяцев, пока своевременный донос не поставил финальную точку в его горной навигации.

Пылая праведным гневом после скандального происшествия с бомбой, фалангисты целой процессией отправились в Монтардит, в дом преступника, который сидел в наручниках перед своим сараем, и издевательски посмеивались, когда один из помощников Валенти Тарги, тот, что с кудрявыми волосами, несколько раз ударил его сапогом в живот, да так, что несчастный начал харкать кровью, однако так и не назвал имени ответственного за связь и контакты местного сопротивления. Мучитель удвоил свои героические деяния, яростно выспрашивая пленника, где, черт возьми, скрывается Элиот и кто он. А? Ты слышишь? Где и кто. Однако мужчина, который от жестоких побоев уже почти бился в конвульсиях, захлебываясь собственной кровью, начал бормотать что-то непонятное, а я, доченька, молчал и даже улыбался, переводя взгляд с палача на жертву, не находя в себе мужества положить конец жестокой пытке, не в силах вмешаться; в какой-то момент мне показалось, что крестьянин смотрит мне прямо в глаза, и у меня создалось впечатление, что он все обо мне знает, но не хочет говорить.