Двоеженец - Игорь Соколов

Девушка из увянувшей травы и обнаженных корневищ смотрит на меня пристально своими бесовскими черными глазами, и я медленно проступаю вместе с ней на костре былых воспоминаний тихо взлетающих призраков…

Глаза девушки завораживают меня и приговаривают к Смерти, к исцелению от всего…

Ночь, я один переливаю из стакана в стакан дымящийся травяной настой… болотный аир с ромашкой, крапивой и душицей… очищает мою душу с телом от грехов под какое-то странное видение незнакомой мне девушки, продолжающей существовать в моих мыслях уже заранее, хотя я ее еще и не встретил…

Матильда за стеной жалобно стонет в объятиях Ивана Иваныча как жалкое животное, это я гипнотизирую ее и Ивана Иваныча, а во мне самом одно наваждение, как долго не затягивающаяся рана возле сердца или на сердце, как будто что-то драгоценное обронено мною в реку, может, колокол, который все еще гудит на самом вязком дне, дне, в котором все перемешалось между нами…

Какая-то девушка из моих ночных сновидений снимает с меня тайное заклятие… Я даже слышал во сне ее странное, ни на что не похожее имя, Эукомия…

Это заклятие, земное страдание, оно живет в каждом из нас как в тюрьме, оно спасает и от кладбища, и от больницы, это твой ангельский сглаз, сглаз, выметающий сор из избы, как и мрачно безумные лица… И пускай эта девушка только приснилась мне, я все же как-то сразу поверил в ее существование…

Я теперь часто ходил по ночам, искал ее везде, вглядывался в случайные тени, уезжал за город в ночной лес, ходил между стонущими от ветра деревьями, вглядывался в темноту обнаженного леса, в поле и в овраг, и даже в холм, на котором тихо вздрагивал сгорбленный крест, в одинокую в тучах звезду и шептал: «Эукомия… Крещенье и мир праху твоему…»

Неужели ее нигде не было?! Зачем мне травяной настой, когда меня исцеляет одно ее видение, хотя вроде ее и нет, но стоит лишь на миг закрыть глаза, и я опять ее вижу, страстную и молодую, и обнимаю ее и плачу, а Матильда с Иван Иванычем продолжают порывисто бежать в Никуда, проникая друг в друга, как два дерева, стоящие на отшибе, на скользком угрюмом холме, которые срослись корнями, и дальше, глубже в землю уползли…

Может, мне легче закрыть глаза и прикинуться спящим, как будто я заранее чувствую, что в моем прикрытом ото всех зрении обязательно возникнет ее образ и исцелит всего одним глотком, глотком чистой небесной воды или влажной вагины твоей… Крик Ивана Иваныча потрясает стены соседней комнаты, и я со скошенной ухмылкой опять одеваюсь и ухожу в ночь… У меня есть деньги, чтобы куда-нибудь уехать отсюда, чтобы к чертям собачьим унести свое измочаленное страстными вздохами Матильды и не менее громкими криками Ивана Иваныча сознание, сознание – оно как проникание…

На следующий день я собираю незаметно свои вещи в чемодан и вечерним поездом уезжаю на Кавказ. В окне поезда мелькают огни уходящего от меня города, тихо плывут под стук вагонных колес блуждающие призраки Матильды, Ивана Иваныча, Эдика Хаскина, Бюхнера, далеких потерявшихся родителей и даже умершей когда-то давным-давно Геры…

Мой сосед по купе, худощавый полковник тут же предлагает мне выпить, но я отказываюсь и укладываюсь спать. Ночью этот старый вояка храпит в несколько раз громче Ивана Иваныча, я терплю час, два, потом мое терпение лопается, и я бросаю в храпящую темноту своим здоровым ботинком.

Утром полковник встает с большим синяком под правым глазом и потом, разглядев его случайно в зеркале, начинает громко сокрушаться по поводу того, что он, бедный, не знает, кто это его ночью так уделал. Я успел уже сбросить свой ботинок с его измятой кровати и теперь спокойно подстригаю свои ноги, лишь изредка поддакивая полковнику и сожалея о том, что он не знает, откуда у него взялся этот синяк. Ближе к вечеру он опять предлагает мне выпить, но я опять вежливо отказываюсь.

– Нет, ты не наш человек, – обиженно вздыхает полковник, а потом вдруг извиняется передо мной, успев как следует рассмотреть мой еврейский профиль.

– Это все ерунда, – говорю ему я и неожиданно соглашаюсь выпить…

Целый час полковник рассказывает о боевых действиях в Чечне, где его так сильно контузило, что он с тех пор слышит только одним ухом, а аппарат купить ему не хочется, потому что женщины недоверчиво относятся к инвалидам.

Я его растерянно слушаю и думаю, что он от меня хочет, ну, выпил я с ним, ну, впустил его в свою душу, но нельзя же быть таким нахалом и продолжать заселять собой мою и без того уставшую душу.