Гламорама - Брет Истон Эллис

Она осторожно укладывает футболки и колготки в угол самого большого чемодана, затем обматывает провод фена вокруг его ручки и укладывает фен в чемодан поменьше.

— Мне понадобилось очень много времени, Виктор, для того, чтобы начать верить в себя, — говорит она, проскальзывая мимо. — Я не позволю тебе все испортить.

— Но ты не веришь в себя, — бормочу я, устало мотая головой. — Вернее, веришь, но не до конца. Слушай, перестань все время ходить по комнате.

Кто-то звонит Бакстеру на мобильник. Хлое поднимает его с кровати и слушает, не сводя с меня взгляда, а затем отворачивается в сторону и говорит:

— Да, конечно… У меня просто еще одна встреча… Разумеется, спасибо… Хью Грант и Элизабет Херли?.. Отлично… Нет, все хорошо… Да, он сейчас здесь у меня… Нет, нет — все в порядке, не надо. Я чувствую себя нормально… До встречи.

Она выключает телефон, направляется прямиком в ванную и закрывает за собой дверь. Затем слышно, как она дважды смывает унитаз, после чего возвращается в спальню. Я хочу спросить ее, кто звонил, чтобы она назвала имя, хотя я и так знаю, кто это, и в конце концов мне не так уж и хочется услышать это имя от нее.

— Итак, ответь мне все же почему, Виктор? — спрашивает она вновь. — Почему это все случилось?

— Потому что, зайка, — глотаю я слюну. — Это так сложно… Кончай, зайка… Это все… что я понимаю? Это все… что я могу?

Я говорю, надеясь, что правильные слова сами придут мне на ум.

— Ты все понимаешь превратно, — говорит она. — Абсолютно все.

— О Боже, — вздыхаю я.

— Посмотри на свою жизнь, Виктор. Ты губишь себя. У тебя есть знакомые девушки, которых зовут Влагалище…

— Эй, детка, ее зовут Янни. Это только переводится как влагалище.

— Сколько еще осталось кабинок в ночных клубах, в которых ты не потусовался? — спрашивает она. — Ты ничего не делаешь, кроме как сидишь в «Bowery Bar», «Pravda» или «Indochine» и ноешь, какое кругом все говно. И ты делаешь это как минимум четыре раза в неделю.

— Зайка, ты просто не представляешь себе, как ужасно я устал.

— Нет, ты не устал, Виктор, — отзывается она, внимательно вглядываясь в содержимое чемодана и положив руки на бедра. — Ты не устал — ты болен. Больна твоя душа.

— Зайка, мне просто, — я поднимаю на нее растерянный взгляд, — мне просто подсунули паленый кокс. — И добавляю, окончательно капитулировав: — Да, впрочем, какая разница?

— Для тебя — никакой.

— Я просто… озадачен. Почему все… презирают меня?

— Потому что ты положил целую жизнь на то, чтобы производить впечатление на тех людей, которые впечатляют тебя.

— Зайка, но с чего бы мне пытаться производить впечатление на людей, которые меня не впечатляют?

— Может быть, потому, что люди, на которых ты пытаешься производить впечатление, просто того не стоят?

Проглотив это заявление, я прочищаю горло и хнычущим тоном сообщаю:

— Я просто даже не знаю сейчас, как ко всему этому относиться, зайка…

— Ты подлизываешься к людям, которым на это совершенно наплевать.

— Зайка, кончай! — восклицаю я. — Они просто делают вид, что им на это наплевать!

Она награждает меня таким взглядом, что я моментально затыкаюсь:

— Ты вообще-то сам слышишь, что говоришь?

Я с жалким видом пожимаю плечами.

— Я знаю, смириться с реальностью не всегда просто, но, может, все же пора? — говорит она, застегнув один чемодан и принимаясь за другой.

— Зайка, неужели ты не понимаешь — это была самая тяжелая неделя в моей жизни? — шепчу я. — Я прошел через настоящий кошмар, и…

— Ах, этот твой любимый крошечный мирок! — говорит она, отмахиваясь рукой от моих слов.

— Нет, нет, ты не поняла! Я действительно устал от всего этого, я тоже устал от всего этого, — говорю я, так и не вставая с огромного белого кресла. — Я устал дружить с людьми, которые или ненавидят меня, или пытаются убить, или…

— Неужели ты и вправду считаешь, что все это кончилось? — перебивает она меня.

Я вздыхаю, затем выдерживаю приличествующую моменту паузу, перед тем как спросить:

— А почему бы и нет?

Она смотрит на меня безо всякого выражения.

— Люди и большее прощают, — бормочу я.

— Просто потому, что они все умнее тебя, — говорит она. — Потому что ты все воспринимаешь превратно и потому что все умнее тебя.

— Зайка, эта фотография… Я не знаю, откуда она взялась, но этого на самом деле не было, никогда не было…

— Чего не было? — спрашивает она, внезапно оживляясь.

— Того, что на фотографии, — говорю я.

— Иными словами, ты не занимался и никогда не пытался заняться сексом или хотя бы целоваться с Лорен Хайнд? — говорит она. — Ты это хочешь сказать?

Я обдумываю заданный мне вопрос, пытаюсь изменить его формулировку, а затем выдавливаю:

— Я хотел сказать, что…

Она отодвигается от меня:

— Возможно, ты очнешься скорее, если меня не будет рядом, — кто знает?

Я отчаянно жестикулирую, стараясь придумать что-нибудь или хотя бы просто произнести какую-нибудь фразу.

— А ты не пыталась, эээ, ну, может быть, поговорить с Лорен? Разве она тебе не объяснила, что случилось? — спрашиваю я с надеждой.

— Нет, — говорит она. — Лорен мне очень нравится. Но я больше не хочу никогда ни слышать, ни видеть ее.

Хлое смотрит на часы и вполголоса чертыхается.

Я встаю с кресла и иду по направлению к ванной комнате, где Хлое уже складывает все свои баночки с кремами, маслами и порошками еще в одну сумку Gucci. Я замечаю, что ручного зеркальца, которое я рассматривал, уже нигде не видно. Зато я вижу лезвие и маленькую прозрачную трубочку, лежащие рядом с флаконом духов, и они явно мне не грезятся.

— Ну? — восклицает она, внезапно обернувшись. — Почему ты все еще здесь?

— Потому что… — улыбаюсь я печально. — Потому что… ты — мой лучший друг?

— Зеркало — твой лучший друг.

— Может быть… — начинаю я сбивчиво. — Может быть, если бы ты не ждала от меня слишком многого, ты бы не разочаровалась во мне… так сильно. — А затем (поскольку я вижу ее отражение в зеркале) я добавляю: — Ты только не плачь.

— Я не плачу… — удивляется она, — Я зеваю…

И вот я снова в вестибюле, я плетусь к выходу, шаркая по каменному полу, и напарываюсь на Тристана — бывшую модель, приторговывающую наркотиками. Я болтаю с Эштоном, Тристан же — он обладает каким-то особым магнетическим шиком, и хотя я не совсем в себе в настоящий момент, мне удается непринужденно пожать ему руку, обменяться обязательными репликами, обойти молчанием очевидное (колонку Бадди Сигала, пятна на моей рубашке, распухшую бровь), обменяться комплиментами по поводу его и моих волос, порекомендовать друг другу парочку прикольных иностранных фильмов, новую группу из Невады («В этом штате что-то реально происходит», — заверяет меня Тристан), и затем мы расходимся как в море корабли.