Годы, тропы, ружье - Валериан Правдухин

Чудо пел ее мне, но всю перевести не смог.

В селении Уренхай я попробовал вкусной ускучевой икры. Кроме ускуча, рыбы редкой – о ней я не слыхал ни раньше, ни позже, – в озере водятся только хариусы и пескари. Но пескарей давно уже не ловят: они заражены глистой. Нынешний год мало рыбы. Приезжавшие при мне крестьяне не могли купить даже на варево.

– Очень уж воды много в озере, рыба не имеет силы подняться наверх, – объясняли рыбаки. – А сколь ее раньше здесь нагаивали: страшно! Все ручьи вокруг озера были забиты рыбой. Лошадь давила рыбу, когда шла через воду. Ведрами черпали!

Вечером в сопровождении ребят я выехал в лодке на озеро. Вода была покойна, как в стакане. Издали даже казалось, что это не вода, а серебристый полированный покров, лед или металл. Высокие прибрежные горы охраняли озеро от малейшего ветерка. Озеро было красиво, может быть, слишком красиво, как неподвижная картина. Оно совершенно чисто, даже у берегов. И только в одном заливчике мы нашли невысокий камыш, узкой полосой тянувшийся по берегу. Здесь водятся утки, гагары. Мы их встречали и посреди озера. Весной и осенью, рассказывали ребята, здесь бывает много пролетной водяной птицы: «Озеро чернеет от них». В заливе мы нашли «морские яйца» – зеленоватое, круглое растение без корней, содержащее маслянистую жидкость. Местные жители лечатся ею от ревматизма, натирая больные места, а иногда принимая и внутрь.

По реке Кара-Каба узким ущельем мы добрались до поселка Успенки, где и расстались навсегда с Чудо. Он вернулся на джайляу, нагрузив четыре мешка солончаковой соли. Я выехал в Алексеевку, где находится наш пограничный с Китаем пост.

Километров за пятнадцать перед Алексеевкой горы Алтая круто обрываются. Дорога идет по высеченному в камнях шоссе. По сторонам высятся мраморные горы, кругом повисли белесые скалы. На них путники пишут свои имена и фамилии. Одна из них – «Сагибов» – раз десять попадалась мне на глаза. Кто этот славолюбивый человек?

Огибаем мраморную гору, последний взмет Алтайского хребта. Впереди открывается степная равнина, расстилающаяся до Саурских и Тарбагатайских гор, под которыми расположен глиняный город Зайсан. Прощаюсь с золотым Алтаем, с его буйной растительностью. Смотрю влево и невольно ахаю.

– Что это?

– А это Китай, – спокойно замечает ямщик.

Я никогда не видал столь резкого перехода в тонах природы. Предо мной уходящая на восток желтая, как увядший лимон, полоса песков, острые песчаные горы, голые, словно череп восточного старца. Мы спустились отвесной долиной к самой границе. Китай от нас на расстоянии дробового выстрела, за речонкой Улькун-Уласты, бегущей по зеленым кустам. За этой речонкой сразу же начинается песочный отвес, а дальше – острые пики холмов без признаков какой бы то ни было растительности. Даже в мечтах трудно так ярко оттенить и нарисовать себе Китай. И цвет песка на близком расстоянии показался мне особым – чистым, ярким, как желток свежего яйца.

Под горами, у самой речушки, еще в зелени растянулся в одну линию поселок Николаевский. На улице там и здесь стояли небольшими группами крестьяне, шли гурьбой девки и бабы. Ямщик полюбопытствовал:

– Что у вас сегодня, праздник, что ли?

– Праздник! Двух крестьян в тюрьму поволокли. Скрыли сто пудов хлеба.

Указывая на николаевских баб, ямщик смеется:

– Самые горделивые из всего края. Мужикам в обиду не даются. Как что – сейчас: «К китайцам уйду». А они страсть любят русских баб. И бывали случаи, что и в самом деле убегали. Рассорится с мужиком – и туда. Опамятуется – поздно, назад не пускают. Увозят вглубь.

Алексеевка огромный поселок, похож на наши степные селения. Здесь базар, кооператив, где толпилась масса казахов. Есть библиотека, в этот день закрытая из-за перехода в другое помещение.

С утра пытаюсь раздобыть пропуск для проезда вдоль границы к городу Зайсану. Три раза захожу к начальнику пограничной стражи, но он не удостаивает меня приемом: некогда. Отношение к публике здесь, по-видимому, грубое, беззастенчивое. Пытаюсь объясниться с дежурным, но он кричит на меня грубо, не желая выслушать. По совету ямщика выезжаю без бумажки.

Жара, степь, безлюдье. Алтай остался позади. Слева – желтый Китай. На степных озерах мне посчастливилось застрелить для коллекции шилоклювку и жирную утку-пеганку. Спугиваем у дороги пару саджей, но выстрелить мне в них не удается. Вечером минуем Черный Иртыш, переезжая его на пароме у станицы Буранной. Обычно узкий Иртыш разлился на многие километры. Летают гуси, лебеди, утки. Ночуем в степи. Утром ямщик спрашивает меня:

– Так, значит, вы из Петрограда?

– Да.

– Ну, сейчас будете дома. Видите хатки, это – Петроград.

Оказывается, хутор из пятнадцати домишек, грязный, заваленный навозом, назван Петроградом.

Зайсан – типичный уездный город, похожий на степные города Оренбургского края. Казахи в малахаях дополняют это сходство. Я протомился в нем до полудня, шатаясь по базарам, где нечего купить. В сумерках пытался разыскать клуб, но он был закрыт (ремонт). Пошел на спектакль, но до конца не досидел: шла глупейшая пьеса водевильного типа.

Утром с облегченным сердцем выехал в направлении к озеру Нор-Зайсан.