Свое счастье - Ирина Грекова

— Мы не можем работать с человеком, которому не доверяем, — добавила Дятлова.

— Почему? — со святой наивностью удивился директор. — Полное доверие необязательно. Работаю же я с людьми, которым не доверяю. И неплохо работаю.

— Человек, который на глазах у всех проявил себя как бесстыжий лжец! Человек, ни одному слову которого нельзя верить! Работать с ним — это все равно что сидеть в ящике с гремучей змеей! — воскликнула Анна Кирилловна.

— Вы, как всегда, эмоциональны, — осклабился Панфилов. — Все это преувеличения.

— Он, кажется, и вас поливал грязью, — сказал Кротов. — Вы к нему относитесь очень уж по-христиански.

— Христианство тут ни при чем. Он или не он — это еще неизвестно. Да и неважно. Вы требуете невозможного — уволить человека без достаточных оснований. Если бы он, скажем, пьянствовал или допускал аморальное поведение…

— А его поведение вы считаете моральным? — вскипела Дятлова.

— Это другой аспект морали. Ну, допустим, я пошел вам навстречу, уволил его. Какой поднимется крик! Он будет жаловаться в местком, в партийные органы, в комиссию народного контроля, во всевозможные инстанции. И будет прав. Вы ведь не можете упрекнуть его в профессиональной непригодности?

— Смотря в какой, — ответил Фабрицкий. — Быть сволочью — это ведь тоже профессиональная непригодность.

— Как вы это докажете? «Сволочь» — понятие неопределенное.

— Хорошо, не будем пользоваться этим термином, — согласился Кротов. — Но неискренность и лживость доказуемы, и мы их доказали.

— Нет.

— Откуда вы знаете? — спросил Фабрицкий. — Вы же не читали протокола?

— Не читал и не буду. Не считаю важным. Даже если бы было доказано, что Толбин анонимщик, так что с того? Он всегда оправдается. Хотел, мол, пользы общему делу. Попробуй сбей его с этой позиции! Дело безнадежное.

— А телефонные звонки? — спросил Фабрицкий, выдвигая свой главный козырь. — Это-то точно доказано.

— Ну и что? Простая ошибка. Хотел набрать один номер, набрал другой…

— Так вы решительно отказываетесь уволить Толбина?

— Решительно.

— Несмотря на то, что секретарь парткома на нашей стороне?

— Несмотря. Его позицию можно оспорить.

— Что же вы рекомендуете нам делать?

— Что всегда делают с недоброкачественным человеческим материалом? Воспитывайте! Вас много, он один.

— Я вас понял, Иван Владимирович, — сказал Фабрицкий, вставая. — Разрешите идти?

— Опять ваша казенная манера.

— Не казенная, а военная. На военной службе привык.

Панфилов встал, провожая гостей:

— Анна Кирилловна, вы что-то неважно выглядите. В отпуске были? Хорошо отдохнули?

— Была, но не отдохнула.

— В нашем с вами возрасте надо щадить себя.

— Не привыкла. И, видно, уж не привыкну.

— Напрасно! До свидания, Максим Петрович! До свидания, Александр Маркович! Желаю успеха.

Выйдя из кабинета, Фабрицкий в упор спросил Ниночку:

— Толбин был уже здесь сегодня?

— Был, — зарделась она.

— Так я и думал.

В коридоре Кротов сказал:

— Я вам говорил, что ничего не выйдет.

— И все-таки наш визит нелишний. Прояснил ситуацию. Начальство его не уволит. Уволим сами, внутренними силами.

— Сомневаюсь.

— Попробуем, — сказала Дятлова. — Я тебя предупреждаю: или он, или я. Так и доложи начальству.

— Какое может быть сомнение? Начальство выберет его.

— Я тоже за компанию готов присоединиться. Или мы, или он, — сказал Кротов.

— Не надо, — ответил Фабрицкий. — У начальства уже вожжа попала под хвост. Кстати, Максим Петрович, я был неосторожен, когда дал вам читать вслух этот дневник. Надо было учесть уязвимость Бориса Михайловича.

— Но ведь, кажется, о нем ничего особенного не было сказано.

— Это я, читая, скорректировал. Выбросил сущий пустяк: что он спекулирует запчастями. К счастью, до Бориса Михайловича это не дошло. И без того он был взволнован.

— А как его здоровье?

— Неплохо. Инфаркта не обнаружено. Конечно, придется полежать. Надеюсь, что все обойдется. Товарищи, учтите, что через десять минут начинается научный семинар с моим докладом. Тебе, Нюша, дается пять минут на перекур и пять, чтобы добраться. Между прочим, я для вас приготовил небольшой сюрприз.

В повестке дня семинара стоял доклад Фабрицкого «Об устойчивости нестрогих иерархических структур». Аудитория (все тот же семинарский зал) постепенно заполнялась. Сзади в полном одиночестве сидел Толбин и что-то писал. Вокруг Нешатова, напротив, завивались людские вихорьки. Многие к нему обращались подчеркнуто внимательно; он отвечал неохотно, неприветливо, бесцельно расхаживая по залу, ища себе место. Наконец выбрал его в последнем ряду, не совсем близко, но и не далеко от Толбина. Неопределенное сомнение скребло ему душу. А что, если на минуту допустить, что Толбин не виноват, что произошла только рокировка? Исподтишка он разглядывал красивый апостольский профиль, влажный голубой глаз под отчетливой дугой брови и дивился: какой смысл человеку быть подлецом при такой наружности?

Вошли Фабрицкий, Дятлова и Кротов. Фабрицкий взошел на кафедру и заявил:

— Товарищи! Перед тем как приступить к моему научному докладу, я позволю себе на несколько минут отвлечь ваше внимание и прочитать вам полученное мной сегодня письмо.

— Опять анонимка? — скучливо сказал Полынин.

— Нет, на этот раз письмо подписано «Щербак».

— А кто этот Щербак? — спросили из зала.

— Понятия не имею. Письмо прислано по адресу института, на мое имя, но все письма, приходящие в институт, в экспедиции вскрываются. На это, видимо, и был расчет. Позвольте прочесть вам это письмо.

— Просим, просим! — раздались голоса.

— Читаю. «Уважаемый Александр Маркович, приветствую вас! Не хотелось мне вам писать, но вынуждена. Просто мне очень жаль сотрудников отдела, которых вы уже несколько месяцев травите вашими подозрениями и поисками среди них анонимщика. Он осмелился сказать о вас правду, но не подписался…»

Нешатов взглянул на Толбина. Совершенно очевидно, тот был удивлен: покраснел, приподнялся, опираясь руками на стол, приоткрыл рот, снова сел…

— «Сделано это умышленно, — читал Фабрицкий, — чтобы посмотреть, как же вы, гордый, независимый, самолюбивый и властный человек, поведете себя в ситуации, в которой по вашей вине часто оказывались другие. Я имею в виду тех, на которых под вашу диктовку писали анонимки ваши приближенные…»