Наследство - Кэтрин Вебб

Динни трет глаза большим и указательным пальцами.

Дождь и не думает стихать. Теперь я веду машину медленнее. В сельской местности кромешная мгла и пустота. Мне кажется, что мы с Динни пробиваемся сквозь черный туннель, единственные люди во Вселенной. У меня от усталости кружится голова, но сна ни в одном глазу: слишком велико утомление. Необходимо взять себя в руки и сосредоточиться на дороге. Я слегка приоткрываю свое окно, холодный воздух врывается в салон вместе со струями воды. Машину наполняет шум дождя, нарушая окутавшую нас пелену молчания.

— Ты никогда не говорил, что Хани твоя сестра. Мне это даже в голову не приходило, — начинаю я, не вполне беззаботно.

— А кто же она по-твоему?

— Ну… Я думала, она твоя… Не знаю…

— Ты решила, что она моя девушка? — изумленно спрашивает Динни, а потом громко хохочет. — Эрика, ты за кого меня принимаешь? Ей же пятнадцать лет!

— А я-то откуда знала? — огрызаюсь я. — Что я должна была думать? Когда я последний раз с тобой виделась, у тебя сестры не было…

— Конечно не было. Хани родилась намного позже, после того как вы уехали. Подарочек напоследок, как ее звала мама. — Он чуть заметно улыбается. — Теперь она уже не так в этом уверена.

— Что ты хочешь сказать?

— Да ведь ты же ее видела, общалась. Характер у Хани не из легких.

— А что случилось? Почему она решила жить с тобой?

— Это из-за ребенка. Когда Хани забеременела, мама потребовала, чтобы она от него избавилась. Думала, это разобьет ей жизнь, совсем девчонка — и с ребенком. Хани отказалась. Тогда мама сказала — прекрасно, отдай его на усыновление, а она и на это не согласилась. Слово за слово, они основательно поцапались, да и Кейт сказал свое веское слово. В общем, Хани ушла, а они ей вслед крикнули, чтобы не возвращалась. — Динни вздыхает. — Просто сердятся они друг на друга, вот и все.

— Кейт — это новый муж твоей мамы?

— Официально они не женаты, но фактически так оно и есть. Хороший мужик. Только нетерпим немного.

— Не представляю себе твою маму рядом с кем-то нетерпимым.

— Да, вот и Хани тоже не представляет.

— Но Хани, по-видимому, привыкла к более… комфортной жизни, нет?

— До семи лет она ездила с нами, а потом умер отец. Мне кажется, у нее это в крови. Она никогда не могла вписаться в обычную жизнь.

— Но… теперь, с ребенком… она же не сможет остаться с тобой навсегда?

— Конечно не сможет. — Ответ звучит резковато, и я скашиваю на Динни глаза. Он явно озабочен, в машине снова воцаряется молчание.

— А что случилось с отцом ребенка? — осторожно задаю я непростой вопрос.

— Что с ним случилось? Да ничего пока. Но случится, если я до него доберусь, — зловеще сулит Динни.

— Ясно. Он повел себя не как рыцарь без страха и упрека?

— Он — двадцатилетний идиот из города. Втолковывал Хани, что с одного раза нельзя забеременеть.

— Старая песня, — подмигиваю я. — И ему уже двадцать? Знал ведь наверняка, что врет…

— Я уже сказал, пусть только попадется мне… Хани не хочет говорить, как его фамилия и где он живет, — мрачно добавляет Динни.

Я хитро кошусь на него, улыбаюсь.

— С чего бы это, — шепчу я. — Знаешь, а ведь неплохо, наверное, растить ребенка вот так, жить, как вы живете. Разъезжать повсюду, где захочешь. Ни тебе ипотеки, ни работы от звонка до звонка, никакой мороки с яслями и детскими садами… Красота, свежий воздух и никаких соседей… — фантазирую я.

— Все это прекрасно для таких, как я, но для пятнадцатилетней девочки, незамужней и с ребенком на руках? Она ведь даже школу еще не закончила, — вздыхает он. — Нет. Придется ей возвращаться домой.

Я торможу перед домом. В окне кабинета так и горит свет, как я его оставила, освещая голые ветки ближайших к дому деревьев.

— Спасибо, Эрика, что отвезла нас. Ты здорово находишь общий язык с Хани, ты так ее успокаивала… вообще, ты молодчина, — благодарит Динни, держась за ручку дверцы.

— Может, зайдешь? Хоть согреешься. У нас есть бренди, и можно принять душ, если хочешь. Ты же весь в грязи, — предлагаю я.

Он смотрит на меня, как раньше, иронично, склонив голову набок.

— Ты предлагаешь мне душ? — улыбается он.

— Что захочешь. Чистая футболка, думаю, тоже найдется. — От смущения я путаюсь в словах.

— Не думаю, что это удачная мысль, Эрика.

— Господи, Динни, да что же это такое! Это ведь просто дом. И ты здесь желанный гость в любое время. И совершенно не нужны эти церемонии, я просто предлагаю тебе воспользоваться удобствами.

— Не уверен, что уж настолько желанный. Я ведь заглядывал на днях, разговаривал, с Бет. Она меня внутрь не пустила, — тихо говорит он.

— Знаю, — произношу я раньше, чем успеваю остановиться.

Динни смотрит на меня непонимающе.

— Я все слышала. Я была наверху, на лестнице, — оправдываюсь я.

Динни делает мне большие глаза:

— Узнаю старушку Эрику.

— Так ты войдешь? — улыбаюсь я.

Динни долго молча смотрит на меня, и я начинаю чувствовать себя неуютно. Потом он оглядывается и смотрит в окно, на неприветливую бурную ночь.

— Ладно. Спасибо, — кивает он.

Я провожу Динни в кабинет. Огонь погас, но здесь еще очень тепло. Подойдя к окну, я задергиваю шторы.

— Господи, какая же тут темень! В Лондоне шторы нужны, чтобы отгородиться от света, а здесь — от темноты, — замечаю я.

Ветер швыряет в стекло сухой лист и не дает ему упасть.

— Ты по-прежнему утверждаешь, что плохой погоды не бывает? — лукаво интересуюсь я.

— Да, но признаю, что на мне сегодня определенно была неподходящая одежда, — уступает Динни.

— Садись. Я схожу за бренди, — говорю я.

Крадучись войдя в гостиную, стараюсь не шуметь, беру графин и два хрустальных стакана. Тихо прикрываю за собой дверь.

— Бет спит, — сообщаю я, наполняя стаканы.

— Дом остался совершенно таким, каким я его помню, — замечает Динни, сделав небольшой глоток и слегка поморщившись.

— Мередит никогда не была сторонницей перемен, — пожимаю я плечами.

— Кэлкотты — настоящая старая гвардия. С чего бы ей что-то менять?

— Были старой гвардией. Ты вряд ли можешь сказать это о Бет или обо мне. Я просто обедневшая школьная учительница, да и Бет, разведенная мать-одиночка, тоже трудится в поте лица.

На это Динни улыбается загадочно, чуть озорно:

— Ох, и бесили же вы, должно быть, этим старуху.