Толмач - Михаил Гиголашвили

Юсуп что-то сказал жене. Та что-то сказала детям.

Те подошли к ней и молча встали рядом.

– В принципе, погода хорошая, часок погулять можете, – сказал я. – Только далеко не отходите.

Она вопросительно посмотрела на мужа. Тот опять что-то сказал.

– По-чеченски говорите? – спросил я, когда мы шли к фрау Грюн, на что он пожал плечами:

– А по какому еще, дорогой?.. Мы с женой – коренные чеченцы, там родились. Вся родня наша там. Кто жив еще, конечно… Жена молодая, по-русски плохо говорит, – добавил он, коротко, но цепко оглядывая музгостиную и усаживаясь перед фотоаппаратом. – А я в русской школе учился, знаю.

После отпечатков мы быстро пробежались по данным. Все было ясно. Юсуп только возразил по поводу страны происхождения:

– Надо писать не Россия, а Республика Ичкерия. Так правильно.

Я переадресовал этот вопрос фрау Грюн, но она качнула головой:

– Нет, пока в нашем компьютере – Россия. Никаких официальных изменений нам не известно, – а мне добавила тише: – Он не понимает, что если это будет называться не Россия, а Чечня, то и дорога им всем сюда будет закрыта. Сейчас они от русских бегут, а потом от кого бежать будут, когда Чечня в Чечню официально превратится?

– Тогда и бежать не будут – зачем? – резонно ответил на это Юсуп, когда я перевел ему слова фрау Грюн.

В дверях возник невозмутимый Рахим с лиловым от волнения арабом – тот теперь говорил, что плохо себя чувствует (давление, сердце, почки) и просит перенести интервью на завтра.

Фрау Грюн, взглянув на араба, заметила:

– Он правда плохо выглядит. Ну, что делать?.. Поведите его к врачу, он через пятнадцать минут откроет кабинет, – а мне сказала: – Отправляйтесь к Тилле, он ждет.

В коридоре я сказал Юсупу, чтобы он следил за датами и не путал числа, на что он ответил:

– А мне ничего врать не надо – как есть все скажу. Пусть проверяют. Пол-Гудермеса и Ойсхары – родственники.

– Я не говорю про врать. Просто немцы точность любят, вот и все. Паспортов нету у вас?..

Юсуп махнул рукой:

– Э, могут проверять. Мне скрывать нечего. Паспорта сгорели вместе с квартирой, что я могу сделать?.. Вы думаете, я ваххабит или еще кто-нибудь такой?.. – Он остановился. – Я портной был, тихо работал, семью кормил. Клянусь детьми, мне ни русские, ни ваххабиты не нужны, я сам свое дело знаю… Просто все разрушили, ничего нет. Четыре брата убиты. Что еще сказать, дорогой?

Говорил он по-русски правильно, но с теми квакающими интонациями, которые свойственны многим жителям Северного Кавказа, когда они говорят по-русски, притом как-то странно удваивая окончания глаголов («проверятть», «сказатть») и сильно напирая на хриплое «х».

Тилле читал газету. Увидев нас, он попросил садиться:

– Садитесь, сейчас дочитаю… Возмутительная статейка!..

– О чем?

– Да все о том же – что в нашем ведомстве работают одни жестокие бессердечные злодеи… Разве это так?

– Я бы сказал – даже наоборот: добрые ласковые волшебники! Каждый их штамп на моем обходном листе помогает не умереть с голоду! – ответил я.

– Вот видите. Это просто бессовестные журналюги, которые ищут жареное и желтое… Посидели бы они тут, на нашем месте… Нет, но какую ересь пишут! – возмущенно зашуршал он газетой. – Как будто где-то во время интервью какой-то беженец встал на колени, умоляя о политубежище!..

– Вполне могло быть, – сказал я. – Они там в Африке по каждому случаю на колени бухаются. А тут такое важное дело – почему бы и не встать?.. Вполне могло быть.

– Быть-то все может. Но зачем это раздувать? Зачем делать из нас монстров? Вот вы видели, чтобы у нас на колени кто-нибудь вставал?.. – искренне спросил он у меня. – Впрочем, послушайте, тут немного… Уже название какое глупое: «Пока смерть кого-нибудь не заберет»!..

И он вслух бегло прочел заметку:

– «“Добрый день, я решаю, можете ли вы остаться в Германии или нет!” – демонстрирует Дирк ван Фюрен свою позицию власти. Он – один из так называемых “решателей”. Он слушает беженцев и решает, получат ли они убежище или не получат. От того, считает ли он рассказы беженцев правдивыми или нет, зависит судьба этих людей. “Решено” – начертано на одной из печатей, в изобилии лежащих на столах дюссельдорфской службы по признанию беженцев. Но вообще-то такое название службы неправильно, ибо только 3 % беженцев получают убежище по § 76 Конституции Германии, и службу следовало бы назвать “службой по непризнанию беженцев”. Решения службы рождаются вдали от общественных глаз и ушей. Спешные приговоры беженцам из Индии, Белоруссии, Ирана или Сьерра-Леоне обычно основываются на том, смог ли беженец правдиво рассказать, как он преследовался, или нет. “Решатели” скоры на расправу. В арсенале их действий копание в деталях до мельчайших подробностей, ловля на датах, противоречиях. Беженцы настолько растеряны и беспомощны, что часто впадают в плач и даже становятся на колени перед “решателями”, от которых зависят вопросы жизни и смерти. “Бежишь от войны и пыток, пока смерть тебя где-нибудь не прихватит!” – жалуется пожилой курд из Ирака. Однако “решатели” глухи к подобным рассказам – они их слышат каждый день по несколько раз и априори уверены, что все беженцы лгут…» Вот такие глупости пишут! И как им не стыдно так поверхностно и огульно всех ругать?!

– Где это напечатано? – спросил я.

– Во вчерашней «Франкфуртер Рундшау».

Пока Тилле с негодующим бормотаньем настраивал диктофон, я хотел объяснить Юсупу, как будет проходить интервью, но он сказал мне:

– Ребята в лагере рассказывали. Обычный допрос. Что я, допросов не знаю?.. Эти хоть нормальные люди, а русские – шакалы, суки. Я два месяца в отстойниках сидел, пока меня не выкупили. Такое увидел… Раньше я никогда не разбирал, кто какой нации. Мой отец вообще так меня научил, что на свете есть только две нации: хорошие и плохие люди – и все. Мой дед говорил: не нация красит человека, а человек – нацию. Но после лагеря русских ненавижу…

Тут Тилле попросил Юсупа назвать себя и сообщить адрес, по которому тот жил до выезда. С адресом сразу вышла заминка – какой давать?.. Последнее время Юсуп скрывался в горах, у бабушки Патимат, а квартира, в которой он был прописан в Гудермесе, сгорела.

– Реальный адрес, где он находился. Вечная проблема.

Юсуп назвал одно из горных сел. Дальше выяснилось, что семья Юсупа вернулась из Казахстана в конце 60-х. Сумела забрать обратно свой дом в Гудермесе, заплатив немалые деньги жившим там пришлым осетинам, которых Сталин переселил в пустую Чечню. Там, в Гудермесе, Юсуп родился, ходил в русскую школу – он был самым младшим, и отец хотел, чтобы он стал врачом или юристом, поехал бы в Москву… Но Юсуп плохо учился, еле-еле дотащился до восьмого класса, а потом ушел в портняжное ПТУ. У него пять братьев и две сестры.