Дни чудес - Кит Стюарт

– Том, я только хотел… О боже правый, для чего вся эта хрень?!

Он обвел взглядом кабинет, потом его взгляд остановился на мне, после чего опять недоверчиво осмотрел комнату.

– Я заказал кое-какой реквизит. Для пьесы на день рождения.

– О-о, Том…

– Знаю.

– Мы пытались объяснить тебе.

– Знаю.

– Ей скоро шестнадцать. Шестнадцатилетние не хотят писать сказочные пьесы с отцами. Они хотят встречаться с друзьями, есть пиццу, ходить на концерты… «Тейк зет». – (Я покачал головой.) – «Спайс герлз»? «Герлз элауд»? Так? Я не силен в поп-группах.

Я тяжело вздохнул, и он сел на стул рядом со мной, меря меня сочувствующим взглядом.

– Я напрасно рассердился? – спросил я.

Тед перевел взгляд на коробки со сверкающими сценическими аксессуарами:

– Правда, тяжело, когда они вырастают и хотят жить собственной жизнью? Тратишь годы, обеспечивая их существование, следишь за тем, что они едят, куда ходят, с кем встречаются… а потом вдруг в одночасье должен отойти в сторону. Достаточно тяжело пройти через это, когда можешь разделить это с кем-то, но в одиночку? Очень трудно, Том. Но ты сделал для Ханны все и даже больше того. Ты всегда будешь рядом с ней. Все, что я могу сказать, – когда они в этом возрасте, суть не в том, чтобы найти способ защитить их. Суть в том, чтобы найти правильный способ отпустить их. Извини, возможно, я взял эту строчку из одного из фильмов Анджелы.

– Не могу, – тихо произнес я. – Не могу.

– Том, послушай меня. Она собирается это сделать.

– Просто…

– Том?

– Да?

– Том, десять костюмов фей? Десять?

– Это было спецпредложение, – невольно улыбнулся я.

– Послушай, она, наверное, говорила тебе об одном курьезе. Больше всего подростка злит сознание своей неправоты. Они этого не переносят.

– Полагаю, я только себя должен винить за ее пристрастие к драме. Ты ведь знаешь, я не люблю цитировать Барда с берегов Эйвона^[17], но его слова «весь мир – театр, а люди в нем – актеры» для Ханны не просто метафора, это буквально ее детство. О господи, я кое-что вспомнил! В понедельник вечером у нас большое совещание в муниципальном совете, сразу после посещения Ханной больницы.

– Действительно.

– Тед, можно поделиться с тобой секретом?

– Конечно.

– Я действительно встревожен. Встревожен тем, что мы можем потерять это здание. Это ведь не просто здание, да? Мы просиживали здесь, в этой комнате, год за годом, ангажируя кучу подчас совершенно ужасных спектаклей. Молодые гастролирующие труппы на пути к успеху, заканчивающие карьеру комики, множество номеров, которые никогда не увидят сцену, даже пусть там время от времени и появляется непонятый гений. У нас все это было. В самом деле, это больше похоже на дом – и они были нашими гостями. Я не стал бы менять ни одного мига. Тед, что, если… – Но я не договорил, взглянул на него, и глаза у меня затуманились.

– Иди сюда, – сказал он и обнял меня.

Я почти забыл о поминках. Спустившись вниз и увидев гостей, я содрогнулся до глубины души.

Всю субботу, проведенную в одиночестве, меня душил стресс, и я занимался самобичеванием, словно занимался постановкой спектакля для эдинбургского фестиваля «Фриндж». Сидя в гостиной, я писал Ханне эсэмэски, проверял, ответила ли она на мои послания, читал и анализировал ее записку, зная, что в ней, без сомнения, спрятан тайный смысл.