Аут. Роман воспитания - Игорь Зотов

III

Он вышел на «Парке культуры», пошел по Фрунзенской набережной – где-то тут на «чердаке» располагалась штаб-квартира гранатовской партии. Он слабо представлял себе Москву – так, обрывки: фрагменты улиц, площадей, фасадов, никак не сложенные в сознании в единый город. И не только в сознании, но и в ощущениях – любая иная цельность, кроме той, что занимала его душу в данный момент, была ему безразлична. Он сам лепил себе цельность и мусолил ее, пока она не разваливалась в труху. Еще полчаса назад его цельностью было приобщение Татьяны к сонму ангелов. Он жил этой цельностью несколько лет, с тех самых пор, как начал переписываться с дочерью Рогова. Эта цельность оборвалась с криком «Кто-нибудь, кто-нибудь!». Обезображенное воплем лицо – и цельность разбилась вдребезги. Не осталось ровно никаких воспоминаний, не говоря уж о сожалении.

Зато на место старой пришла новая цельность – Гранатов. Вот этот двор, вот подъезд, партийный код нацарапан прямо на двери, вот лифт, последний этаж, короткий пролет вверх, буквы мелом на грязной стене: ПГ (Партия Гранатова, надо полагать). Дверь приоткрыта, за ней он ощущает другую, новую, живую жизнь.

Дверь скрипит, Алексей входит – тусклый свет одинокой лампочки, две двери слева и справа. Идет в правую – комната увешана плакатами и фотографиями, почти на всех – сам Гранатов: указующий, вдохновляющий, клеймящий, лирический, иронический – целый спектр человеческих жестов и чувств. Посередине стол, на нем пара работающих компьютеров, две скамьи и неожиданно уютное зрелище – несколько молодых людей пьют чай с баранками. Они оборачиваются:

– Тебе кого? – звонко спрашивает худющая – щеки ввалились – девица в кожаной куртке.

– Я хочу видеть Вениамина Гранатова. Я Светозаров, Алексей Светозаров, я из Дании приехал…

Он достает из кармана удостоверение за номером два, протягивает худой:

– Вот.

– А! – восклицает она и хмыкает. – Принц Датский собственной персоной! Помните?

– Заходи, заходи! – встают гранатовцы, с интересом разглядывая Светозарова.

– А Вениамина нет, он уехал… В Париж… У него книжка вышла, – бесстыдно разглядывая Алексея, объясняет девушка.

Он чувствует, что она врет, что не хочет пускать его к кумиру.

– А ты что хотел-то? – спрашивает худая.

– Я… я… – мнется Алексей. – Я приехал. Я насовсем. Я хочу работать. Я вам писал, что приеду. Мне никто не ответил…

– Ах, простите! – восклицает девица. – Но у нас реально столько дел!

– Катя! – укоризненно произносит ее товарищ, пухлогубый, что придает его лицу слишком уж детское выражение. – Ты, Саня, только на нее не обижайся…

– Меня Алексеем зовут, – с неожиданной иронией хмыкнул Светозаров.

– Ну да, ну да, Леша, – без тени смущения поправляется пухлогубый. – Дел реально невпроворот.

– А вот пойдешь завтра «наших» бить?

– Пойду, пойду, еще как пойду! – восклицает Алексей. – А кто это – «наши»?

– Как?! Ты не знаешь? Ты же читаешь, ты же следишь!

– Я? Да нет, я уже полгода ничего не читаю, у меня интернета не было – деньги копил приехать.

– Отморозки, бить их надо. Жопу власти лижут, а люди дохнут. Тысячами. Знаешь, сколько русских осталось в России?

– Знаю, знаю. Только русских еще много, русичей – нет вообще.

– Понял… Короче, завтра приходи утром, к десяти. Скажем, где стоять, что делать, куда бежать, если что. Чтобы менты не срезали. Чаю хочешь?

– Чаю – да, чаю хочу.

Катя стремительно идет в соседнюю комнату, где, очевидно, кухня.

Между тем в дальнем углу под «образами» в полумраке сидит некто, не принимающий участия в разговоре, некто мрачный, белобрысый, с длинными, в отличие от подельников, кудрями, некто, похожий на изможденного Есенина. Его тщедушное тело, примерно как у Алексея, затянуто в тусклую кожу со множеством тусклого металла – пуговиц, цепочек, зипперов. Он и глядит перед собой тускло, словно нехотя, словно обжевывая вяло какую-то мысль.

Алексей отхлебывает из стакана теплый чай с сахаром, разглядывает новых соратников. Он морщится, у него вдруг начинает болеть зуб, – то ли от холода, то ли просто, – но все сильнее и сильнее. Это мешает ему сосредоточиться, он не понимает, о чем говорят эти молодые люди, – ему больно вникать. Он пытается утишить боль, полощет зуб теплым невкусным чаем – бесполезно.

– У вас есть энестези? – спрашивает.

– Что-о-о? А если по-русски? – ухмыляются гранатовцы.

– Зуб болит, – шепелявит он.

– Так бы и сказал.

– Кать, – обращается к девице пухлогубый, – у тебя, что ли, критические? Дни?

– Не у тебя же! – без тени смущения отвечает та.

– Дай ему таблетку. Я видел у тебя нурофен.

Алексею вываливают на ладонь таблетку, он глотает, сосредоточенно ждет, когда уйдет боль. Она становится тише, но совсем не уходит.

– Я поеду, мне ехать далеко, – встает он.

– Валяй, – равнодушно отвечают ему.

Кто-то роется в интернете, пухлогубый рисует какую-то схему, высунув язык от напряжения, Катя отправляет эсэмэски, остальные выходят на лестницу покурить. Алексей идет следом. Он ощущает некоторую обиду из-за того, что его приняли почти равнодушно, он не ожидал такого приема.

Чуть кивнув большевикам-курильщикам, он спускается по лестнице, вызывает лифт, выходит во двор. Холодно, ветер резкий, ледяной, колючий.