Морган ускользает - Энн Тайлер

В среду утром, после того как Эмили позвонил доктор, Морган пошел из магазина домой, чтобы сказать обо всем Бонни. У нее случился очередной приступ весенней любви к чистоте, Бонни занималась уборкой, после которой в доме всегда воцарялся беспорядок еще больший, чем прежде. Едва войдя в дом, Морган почувствовал запах витавшей в воздухе пыли. Повязав волосы платочком, Бонни трудилась в столовой, умывая портреты предков. Угрюмые джентльмены в сюртуках девятнадцатого столетия восседали в креслах, однако Бонни им не запугать. Она драила их физиономии с такой же живой энергией, с какой скоблила когда-то своих детей. Морган постоял в двери, наблюдая за ней.

Бонни выжала губку, отерла ладонью лоб и повернулась к мужу:

– Морган? Что случилось?

И он ответил:

– Эмили беременна.

За ту секунду, что потребовалась ей для усвоения этой новости, он понял, что выбрал неправильные слова. Бонни легко могла истолковать их неверно. И сказать: «Ой, как хорошо! Они, я полагаю, в восторге!» Но нет, она все поняла правильно. Рот ее приоткрылся. Лицо стало белым, непроницаемым. Она отклонилась назад и метнула в него губку. Та шаркнула Моргана по щеке, мокрая, теплая и шершавая, словно живая. Определенное впечатление на него это произвело. (Какая женщина! Прямая, как электрический разряд, – бьет в самую точку.) Впрочем, ударов по лицу он никогда не терпел. Он почувствовал горечь, блаженный гнев и понял, что свободен. Повернулся и покинул дом.

Вернувшись в магазин, он прошел мимо Баткинса и направился к телефону.

– Эмили? Ты можешь говорить? – спросил он.

– Да. Леон грузит машину.

– Ну вот, я ей признался.

– И что она сказала?

– Да, в общем, ничего.

– Очень рассердилась?

– Нет. Да. Не знаю. Эмили, ты с Леоном поговорила?

– Нет. Собираюсь.

– Когда?

– Скоро, – сказала она. – Сейчас мы должны выступить в библиотеке. Придется подождать, пока закончим.

– Не понимаю почему, – сказал Морган.

– Может быть, я ему этой ночью скажу.

– Ночью? Голубка, лучше разделаться с этим побыстрее.

– Ну… понимаешь, просто нужно выбрать подходящий момент.

Повесив трубку, Морган вдруг испугался, что Эмили вообще никогда ничего не скажет. Представил, что ему придется вечно спать на диванчике в офисе – неопрятным, неухоженным. Подобно человеку, переходившему речку по камням и упавшему в воду, он ушел от Бонни, не имея ни малейшей уверенности в Эмили. А вообразить себя холостяком ему было невмочь.

Он посидел немного, барабаня пальцами по столу. Очень хотелось написать пару писем. Но кому? И как ему теперь добраться до коробки с документами? Нет, конечно, Бонни не поступит с ней опрометчиво – или поступит? сожжет? выбросит в мусорный бак? Уж она-то знает, как много значит для него эта коробка.

В конце концов он встал из-за стола и спустился в магазин. Баткинс был снаружи, помогал покупателю. Весной они выставили на тротуар кое-какие товары – ящики с рассадой, огромные мешки с мульчей и удобрениями. Выглянув в витрину, Морган увидел, как Баткинс аккуратно опускает горшок с бархатцами в большой пакет бурой бумаги. Он отступил от витрины, направился в кладовую. Там стояли еще не распакованные коробки с садовыми инструментами. Он вскрыл одну, извлек из нее десяток совков, свалил их кучей на пол. Вскрыл другие, вытащил шпалерные ножницы, культиваторы, сверкающие зубцами колесики для кантовки лужаек. Кладовка обратилась в свалку хромированных лезвий и разноцветных деревянных ручек.

Вошел Баткинс, произнес: «Эммм…».

Морган обозрел все им распакованное. Открыл еще одну коробку, протянул руку к газонным ножницам в картонных ножнах.

Баткинс сказал:

– Мистер Гауэр, там на тротуаре ваши вещи.

– Вещи?

– Ну, вроде как… имущество. Одежда. И собака.

– Откуда они взялись?

– Их, э-э, миссис Гауэр свалила.

Морган разогнулся, пересек следом за Баткинсом магазин, вышел на заваленный шляпами и одеждой тротуар. Старуха с клюшкой примеряла тропический шлем. Гарри, никогда не считавший себя сторожевым псом, улыбался ей, вывесив язык. Он сидел на красной в белую полоску ночной рубашке Моргана, которую тот надевал в ночь перед Рождеством.

– Вы простите меня, мистер Гауэр, я не знал, как мне поступить, – сказал Баткинс. – Все произошло так быстро. Она просто побросала все сюда. И половину рассады посшибала.

– Да, но при чем тут собака? – спросил Морган.

– Прошу прощения?

– Вот этот пес. Он не мой, а моей матери. Я его и не любил никогда. Он слюнявый. Зачем она пса-то мне притащила?

– И тут еще одежда всякая, видите?

– Это нечестно. Пес мне не нужен.

– Шляпы, нижнее белье…

– Вернитесь! – крикнул Морган старухе. Та уже удалялась с тропическим шлемом на голове. Слишком сдвинутом на лоб – о том, как носить его правильно, она ни малейшего понятия не имела. – Верните мой шлем! – закричал Морган. Однако старуха лишь ускоряла шаг, точно на колесиках катилась. При ее-то годах и клюке – Моргану оставалось только дивиться.

– Догнать ее? – предложил Баткинс.

– Нет, лучше помогите мне с вещами. Пока их не растащили. – Баткинс нагнулся, чтобы собрать вещи в охапку, но разогнулся, услышав от Моргана: – Готов поспорить, она даже не знает, как его увлажнять. В жару шлем полагается увлажнять. Вода испаряется и охлаждает голову.

– Так, может быть, все же догнать ее?

– Нет-нет.

– Эти сапоги тоже ваши?

– Тут все мое, – ответил Морган, набрал побольше шляп и вошел вслед за Баткинсом в магазин. – Вообще-то я не думаю, что она привезла весь мой гардероб. Где, например, гномовский колпак? Где сомбреро?

– У вас и миссис Гауэр какие-то затруднения? – спросил Баткинс.

– Решительно никаких. Почему вы спрашиваете? – Выйдя за новой партией, Морган шуганул двух мальчишек, заинтересовавшихся овчинным жилетом. – Пойдем, Гарри, – велел он псу. – Баткинс, нам понадобятся картонные коробки из кладовой.

Они управились за шесть ходок. На самом деле Бонни ничего не забыла. Коробку с документами Морган обнаружил под плащом. Обнаружил и колпак гнома, и сомбреро, и даже наполеоновскую треуголку, о которой и сам-то не помнил. Он сдул с нее пыль, примерил. Полюбовался своим отражением в никелевом кассовом аппарате. Его бородатое лицо казалось под загнутым кверху полем треуголки каким-то впалым. Моргану стало тошно. Что за фарс! Какая нелепость! Он всегда, даже в малом детстве, питал слабость к головным уборам. Ребенком носил шлем пожарного и надевал на ночь индейский головной убор. И эта треуголка из той же компании. Он сорвал ее с головы и бросил на пол.